Previous Home Next
II ТУЧИ НАД ЗАВОЛЖСКОМ
Пусть сестра Пелагия пока идет себе под быстро темнеющим небом к
железным воротам дроздовского парка, мы же тем временем сделаем отступление,
чтобы разъяснить некоторые тайны нашей губернской политики, а также
представить персон, которым суждено сыграть ключевую роль в этой темной и
запутанной истории.
Как уже было сказано, Заволжская губерния обширна, но находится вдали
от вместилища центральной власти и с давних времен была не то чтобы совсем
предоставлена самой себе, но очень мало осенена вниманием со стороны высших
сфер. Ничего желанного для сих сфер в Заволжье нет - все леса, да реки, да
озера, в особенности же много болот, и таких, что в годы Смуты где-то в
здешних трясинах сгинул целый ляшский обоз, отправленный Самозванцем на
поиски волшебного Злата Камня.
Глухомань, тмутаракань, медвежий угол. И жители здешние тоже отчасти
похожи на медведей, такие же нерасторопные и косматые. Бойкие нижегородцы и
тороватые костромичи придумали глупую присказку: заволжане все бока
отлежали. Что ж, заволжане и в самом деле суеты и проворства не любят,
соображают не резво и перпетуум-мобилей, верно, не изобретут. Хотя как
сказать. Тому несколько лет в деревне Рычаловке, что в ста двадцати верстах
от Заволжска, один пономарь придумал подъемник - на колокольню ехать. Лень
ему, видишь ли, стало каждый день по восьмидесяти крутым ступенькам
вверх-вниз бегать. Посадил на длинные постромки стул со спинкой, понатыкал
каких-то шестеренок, рычажков, и что вы думаете - взлетал под небеса в две
минуты. Сам владыка приезжал посмотреть на этакое чудо. Подивился, покачал
головой, прокатился на диво-стуле и раз, и два, а после велел всю
конструкцию разобрать, потому что в колокол положено звонить со смирением,
благоговейно запыхавшись, да и ребятишкам лишний соблазн. Пономаря
Митрофаний отправил в Москву учиться на механика, а вместо него прислал
другого, мозгами поскучнее. Но этот проблеск самородного гения скорее
является исключением. Признаем честно, что в купности своей заволжане
тугодумны и ко всякой новизне подозрительны.
И губернатора нынешнего, Антона Антоновича фон Гаггенау, у нас сначала
приняли неодобрительно, потому что, пропитавшись духом благоустроительных
реформ, задумал он перевернуть доверенную ему область с ног на голову,
причем утверждал, что, наоборот, поставит ее с головы на ноги. Однако уберег
Господь заволжан от излишних потрясений. Попал молодой реформатор под
влияние Митрофания, смирил гордыню, остепенился, а в особенности после того,
как по благословению преосвященного женился на лучшей местной невесте. Для
этого барону, конечно, пришлось перейти из лютеранства в православие, и его
духовным отцом стал не кто иной, как владыка. До того прижился у нас
господин фон Гаггенау, что когда за примерное управление губернией был зван
в столицу на министерство - отказался, рассудив, что тут ему лучше. В общем,
был немец, да весь вышел. Раньше, бывало, по вечерам глинтвейн из маленькой
фарфоровой кружечки попивал и сам с собой на виолончели играл, а теперь к
клюквенной настойке пристрастился, на Крещение в проруби купается и после
того из парной часа по три не выходит.
И, как положено настоящему русскому человеку, пребывает губернатор под
каблучком у жены. Впрочем, у такой особы, как Людмила Платоновна, находиться
под каблучком отрадно и приятно, такого рабства многие бы пожелали. Родом
она из Черемисовых, первейшей заволжской фамилии, еще Петром Великим
возведенной из купеческого звания в графское достоинство. Девушкой Людмила
Платоновна была тонка и нежна мыслями, но после рождения четверых маленьких
барончиков поменяла комплекцию и обзавелась приятной взору пышностью, отчего
красота ее еще более выиграла. Ясноглазая, румяная, полнорукая, преодолев
тридцатилетний рубеж, баронесса стала являть собой совершеннейший образчик
истинно русской красоты, к которой немцы сухопарой и плешастой наружности (к
числу коих относился и Антон Антонович) испокон веков проявляют душевное и
телесное влечение. Людмила Платоновна свою силу над мужем очень быстро
поняла и стала привольно пользоваться ею по своему усмотрению, но вреда для
губернии от этого до поры до времени никакого не проистекало, потому что,
будучи женщиной сердечной и чувствительной, госпожа фон Гаггенау все свои
немереные силы отдавала благотворительной и богоугодной деятельности, так
что даже и владыка находил ее воздействие на супруга полезным в смысле
смягчения остзейской деревянности, отчасти свойственной барону в сношениях с
людьми. Правда, в связи с последними событиями Митрофаний был вынужден
переменить суждение насчет женского засилья, но об этом не здесь, а чуть
далее.
Пожалуй, единственным лицом (разумеется, не считая владыки, на чей
авторитет Людмила Платоновна, впрочем, никогда и не думала покушаться), с
влиянием которого губернаторша, несмотря на все свои усилия, совладать так и
не сумела, был доверенный советчик барона Матвей Бенционович Бердичевский,
занимавший должность товарища прокурора окружного суда. История этого
чиновника не совсем обычна и заслуживает быть рассказанной поподробнее.
Матвей Бенционович из бывших иудеев и тоже, подобно губернатору,
крестник владыки Митрофания. До вхождения в лоно православной церкви звался
неблагозвучным именем Мордка, каковое и поныне со злорадством употребляют
его недруги - конечно, за глаза, потому что близость Матвея Бенционовича к
власти всем хорошо известна. Будущий губернаторов наперсник появился на свет
в самой что ни на есть лядащей семье, да в раннем возрасте еще и осиротел,
вследствие чего, согласно заведенному у нас с некоторых пор обычаю, был
принят на казенный кошт сначала в четырехклассное училище, а затем, ввиду
редкостных способностей, и в гимназию. Митрофаний рано приметил даровитого
отрока, по окончании гимназического курса определил в Санкт-Петербургский
университет. Бердичевский не стушевался и в столице, закончил курс первым, с
отличительным дипломом, и получил право выбирать любое место службы, хоть бы
даже и в министерстве юстиции, однако предпочел Заволжск. Еще бы, умнейший
человек, и нисколько не прогадал. Кто бы он был в Петербурге? Провинциал,
плебей жидовского роду и племени, что, как известно, еще хуже, чем быть
вовсе без роду и племени. А у нас его приняли ласково. И место хорошее дали,
и невесту славную сосватали. Митрофаний всегда говорил, что мужчину делает
жена, и для наглядности пояснял свою идею при помощи математической
аллегории. Мол, мужчина подобен единице, женщина - нулю. Когда живут каждый
сам по себе, ему цена небольшая, ей же и вовсе никакая, но стоит им вступить
в брак, и возникает некое новое число. Если жена хороша, она за единицей
становится и ее силу десятикратно увеличивает. Если же плоха, то лезет
наперед и во столько же раз мужчину ослабляет, превращая в ноль целых одну
десятую.
Для Матвея Бенционовича владыка подобрал девушку хорошую и домовитую,
из обер-офицерских детей.
Зажили они в любви и согласии, а плодиться принялись так, что за первые
десять лет супружества, истекшие как раз к началу нашего повествования,
произвели на свет двенадцать потомков обоего (но по преимуществу женского)
пола.
При желании Бердичевский мог бы занять и иную, более видную должность,
хоть бы даже и председателя окружного суда, но по складу характера и
природной конфузливости предпочитал держаться в тени; советы власти давал не
в присутствии и не на ареопагах, а больше келейно, за чаем или тихой игрой в
преферанс, до которой Антон Антонович был большой охотник. И обвинителем на
процессах Матвей Бенционович тоже выступать не любил, ссылаясь на гнусавый
голос и несчастливую внешность. Собою он и вправду был не красавец -
кривоносый, дерганый, и одно плечо заметно выше другого. Его номинальный
начальник окружной прокурор Силезиус, мужчина представительный, но очень
глупый, читая в суде составленные Бердичевским речи, нередко срывал бурные
овации, а Матвей Бенционович только вздыхал и завидовал.
Положение сего новоявленного eminence grise {серый кардинал (фр.).}
зиждилось на двух заволжских китах - владыке и губернаторе, но вот третий из
китов, прекрасная Людмила Платоновна, хитроумного еврея не жаловала. Однако
конфронтация между Бердичевским и баронессой носила характер не свирепой
вражды, а скорее ревнивого соперничества, так что в прощеное Воскресенье обе
стороны непременно друг перед другом каялись и чистосердечно друг друга же
прощали, что вовсе не мешало соперничеству после Пасхи длиться и далее.
Увы, этому идиллическому, или, как по некоторой склонности к цинизму
выражался сам Матвей Бенционович, травоядному, противостоянию пришел конец,
когда на мирном заволжском горизонте возникла грозовая туча. Принесло ее
холодным западным ветром со стороны лукавого, недоброго Петербурга.
Previous Home Next