Previous Home Next
IV ГНЕЗДО АСПИДОВ
Удара доктор не обнаружил, но и обнадеживать не стал. Сказал, нервная
горячка, медицинская наука тут ничего поделать не может. Бывает, что и
совершенно здоровый человек от потрясения в считанные часы сгорает, а тут
преклонные лета, и сердце, и истерический склад натуры. На вопрос, что же
все-таки делать, чем лечить, подумав, ответил странно: "Отвлекать и
радовать".
А чем ее отвлечешь, если она все время только об одном говорит? Чем
порадуешь, если у нее из глаз беспрестанно слезы текут? Да еще никого из
близких к себе не подпускает, кричит: "Все вы убийцы!"
Уехал доктор, взяв за визит положенную мзду, и на семейном совете было
решено просить сестру Пелагию взять на себя духовную опеку над болящей. Тем
более что и сама Марья Афанасьевна, не желавшая видеть ни внуков, ни
соседей, ни даже управляющего, про монахиню все время спрашивала и требовала
"ее к себе в спальню чуть не каждый час.
Пелагия шла на зов, садилась подле изголовья и терпеливо выслушивала
лихорадочные речи генеральши. Шторы в комнате были задвинуты, на столике
горела лампа под зеленым абажуром, пахло анисом и мятными лепешками.
Татищева то всхлипывала, то испуганно вжималась в подушку, то вдруг впадала
в ярость, но это, впрочем, ненадолго, потому как долго гневаться сил у нее
уже не было. Почти постоянно под боком у нее лежал Закусай, которого Марья
Афанасьевна гладила, называла "сироткой" и закармливала шоколадом. Бедняжка
совсем истомился от неподвижности и время от времени устраивал бунт с лаем и
визгом. Тогда Таня брала его на поводок и уводила погулять, однако все
время, пока они отсутствовали, хозяйка тревожилась и поминутно взглядывала
на большие настенные часы.
Пелагия, конечно, жалела страдалицу, но в то же время и удивлялась,
откуда в слабом, еле ворочающем языком человеке столько злобы.
Марья Афанасьевна говорила, целуя Закусая в сморщенную мордочку:
- Насколько же собаки лучше людей! Прислушиваясь к голосам, смутно
доносившимся откуда-то из глубин дома, ненавидяще шипела:
- Не дом, а гнездо аспидов.
Или же просто, уставившись на руки инокини, проворно постукивавшие
спицами, кривилась.
- Что это вы, матушка, вяжете? Гадость какая. Немедленно выбросьте.
Однако неприятнее всего были приступы подозрительности, охватывавшей
генеральшу по нескольку раз на дню. Тогда-то прислуга и кидалась разыскивать
сестру Пелагию. Находили ее у себя в комнате, или в библиотеке, или в парке
и доставляли к Марье Афанасьевне, а та уже съежилась вся, забилась под
одеяло - видно только испуганно блестящие глаза - и шепчет:
- Я поняла, это Петька, больше некому! Он меня ненавидит, извести
хочет! Его ведь здесь насильно держат, я за него перед исправником
отчитываюсь. Он меня "бенкендорфом" обзывал и еще по-всякому. Он это, он,
телиановское отродье! Во всем я ему помеха. Хотел деревенских ребятишек
учить, я не дала, потому что ничему хорошему он не научит. Денег тоже не даю
- нигилистам своим отошлет. А тут еще совсем с ума съехал, удумал на Таньке
моей жениться. Это на горничной-то! "Вы, говорит, бабушка, не смейте ей
тыкать, вы в ней должны человека увидеть". Хорошо выйдет, а? Если мой внук
на дворовой вертихвостке женится! Ладно бы еще любил ее без памяти, всякое
бывает, так нет. Это у него идея - себя на алтарь положить, чтобы из
полуграмотной девки просвещенную женщину сделать. "Великие дела, говорит,
для великих людей, а я человек маленький, и дело мое будет маленькое, но
зато хорошее. Если каждый из нас хоть одного кого-то счастливым сделает, так
уже его жизнь не впустую прошла". Я ему: "Не сделаешь ты девку счастливой
без любви, хоть озолоти ее всю, хоть все на свете книжки ей вслух прочитай.
Зачем Таньке голову морочишь? Я уж ей и жениха присмотрела, Прасолова сынка,
в самый раз ей будет. А ты в нее только ненужную амбицию поселяешь, хочешь,
чтоб она всю жизнь несбывшимся маялась". И ведь, что самое-то стыдное, даже
не спит с ней, такой малахольный! Я чай, если б похаживал к ней по ночам,
быстро бы перебесился и в ум вошел. Ну что вы на меня, матушка, с
укоризной-то глядите? Я жизнь прожила, знаю, что говорю.
А час спустя у ней в голове было уже другое:
- Нет, это Наинка. Взбесилась от томления. Я эту натуру отлично знаю,
сама такая была. Помню, как станет невтерпеж до жизни дорваться, так и
задушила бы родителей своими руками, только бы на волю. Особенно когда
семнадцати лет сдуру в приходского попа влюбилась. Красивый он был, молодой,
с бархатным голосом. Чуть не сбежала с ним, хорошо папенька-покойник
перехватил, выдрал как следует да в чулан запер. Вот и Наинка втрескалась в
кого-нибудь, вон их сколько вокруг нее кружит, кобелей. И бабка ей уже
помеха, счастью ее мешает. Выбрала себе кого-нибудь, на кого я ни в жизнь не
соглашусь, знает это и решилась через мой труп своего добиться. Она это
может, такой характер. Ах, Наинка, Наинка, я ли тебя не любила, я ли тебе
всю душу не отдала... Закусаенька мой, ангел мой белокрыленький, один ты
меня не предашь. Ведь не предашь, мой сладенький?
Потом, некое время спустя, Пелагия заставала Марью Афанасьевну в
самоотверженном умиротворении. Всхлипывая от собственного благородства,
генеральша говорила:
- Сядь-ка, матушка, послушай. Открылось мне: Степан это, и я его не
виню. Сколько уж мне можно его век заедать. И так он почитай двадцать лет
безвылазно при мне состоит. От мечты отказался, талант в землю зарыл, до
сорока годов бобылем дожил. Я ведь на его неустанных трудах приживальствую.
Без него давно бы мужнино состояние в дым обратила, при моей-то дурости, а
он и сохранил, и преумножил. Только ведь тоже живой человек. Поди, думает:
"Пожила, старуха, и будет, пора совесть знать". Это ему Поджио своим
приездом голову вскружил, ясное дело. Степа мольберт с чердака достал,
краски из города привез, и глаза у него сделались какие-то другие. Что ж, я
понимаю и не сужу... Хотя что же, мог бы и прямо сказать. Так, мол, и так,
Марья Афанасьевна, потрудился на вас достаточно, а теперь прошу отпустить
меня. Но не скажет, не из таких. Стыдно. Проще старуху со свету сжить, чем
перед ней неблагодарным предстать. Я эту породу знаю, там и гордости, и
страсти много намешано... Ах нет, что ж я слепота такая! Не Степан это,
Поджио! - И тянется кверху, силится приподняться с подушек. - Степан,
может, втайне и желает, чтоб я поскорее издохла, но не станет он собачек
безответных травить. А Поджио станет! Для одной только забавы или хоть из
дружбы, чтобы приятеля от кабалы освободить! Развращенец он, бес! Он и к
Наине подбирался, то картинки с ней рисовал, то фотографировал ее. И Степана
он с глузду сбивает... Я давно примечаю, как он на меня волком зыркает. Он,
он! Ишь, загостился-то, третий месяц уже. А вначале говорил "на месяцок". И
не съедет, пока в гроб меня не вгонит!
В самом скором времени возникала и новая убежденность, такая же
незыблемая:
- Сытников! Это же страшный человек, ему только барыши подавай, он за
них черту душу продал. Не зря говорят, что он на деньгах женился, а после
жену отравил. И причина известна, по какой я ему поперек дороги стала!
Горяевская пустошь! Давно он ко мне подкатывается, чтоб ему уступила, хочет
там пристань торговую поставить - больно место удобное. А я сказала, не
продам. Будет он мне баржами своими вид поганить! Но этот от своего не
отступится. У него закон такой: все непременно должно по его быть. Иначе ему
и жизнь не в жизнь. Жену уморил и меня уморить хочет! Как меня не станет,
Петька с Наинкой не то что пустошь, все ему тут продадут, а сами хвост в
руки и в столицы-заграницы. Так Донату прямой резон меня скорей на тот свет
спровадить. Только вот им всем, - тянула старуха вверх вяло сложенный кукиш.
- Я третьего дня не зря духовную сызнова переделала, все как есть отписала
англичанке. Попугать их хотела, а теперь так и оставлю. Я им нехороша стала,
так у них Джаннетка за барыню будет. Попляшут тогда.
Сначала Пелагия выслушивала путаные речи больной очень внимательно,
сопоставляла с собственными соображениями и наблюдениями, но каждая новая
гипотеза была диковинней предыдущих.
Последняя и вовсе оказалась за пределами здравого рассудка.
- Киря Краснов, - отчеканила Марья Афанасьевна, едва Таня в очередной
раз привела монахиню в спальню. - Хитрый, бестия, а дурачка ломает. Он ведь
что сюда каждый день таскается? Денег ему от меня надо. Осенью имение у него
с молотка пойдет, со всеми расчудесными телеграфами. Он говорит: "Я тогда
умру". И умрет, непременно умрет. Куда ему без Красновки деваться? Ходит
ноет. Дай ему полторы тысячи проценты заплатить. А я сказала: не дам. Давала
уже, и не раз. Хватит. Так он мне отомстить решил. Верно, думает: я умру,
так и ты, ведьма старая, жить не будешь.
Пелагия стала увещевать страждущую - чтобы к разуму вернуть и еще из-за
того, что не приведи Господь и вправду умрет, а грешно покидать свет в таком
ожесточении:
- Марья Афанасьевна, так, может, одолжить Кириллу Нифонтовичу, он и
успокоится? Что уж вам эти полторы тысячи рублей? На тот свет не унесете,
там деньги не пригодятся.
Этот простой довод на Татищеву подействовал.
- Да-да, - пробормотала она, глядя на спящего Закусая, и ее воспаленный
взгляд смягчился. - Зачем мне, все равно мисс Ригли достанется. Я дам ему.
Пусть еще годик покуролесит. Я ему две тысячи дам.
- Да и с духовной нехорошо, - продолжила инокиня, ободренная успехом. -
Мисс Ригли, конечно, особа достойная, но хорошо ли это будет по отношению к
Петру Георгиевичу и Наине Георгиевне? Ведь они не виноваты, что вы их в
праздности воспитали и никакому делу не научили. Они же без наследства по
миру пойдут. И перед Степаном Трофимовичем вам на том свете совестно будет.
Вон он сколько лет на вас потратил, все лучшие годы. И сами вы говорили, что
он много увеличил ваше состояние. Не грех ли?
- Грех, матушка, - жалким голосом признала Татищева. - Ваша правда.
Погорячилась я. Не только ведь внуков наделить нужно, есть и иные
родственники. Эй, Таня! Позовите-ка ее... Таня, пускай пошлют в город к
Коршу. Хочу, чтоб приехал завещание переделывать.
Previous Home Next