Previous Home Next
x x x
Митрофаний пожаловал ближе к вечеру, когда уже и не чаяли.
Подойдя к благословению, Пелагия с укором произнесла:
- То-то Марье Афанасьевне радости будет. Заждалась она, бедная.
- Ничего, - ответил преосвященный, рассеянно крестя всех, кто вышел во
двор его встречать. - Это не она, а смерть заждалась. Ее же, пустоглазую, и
потомить не вредно.
Был он какой-то неторжественный, деловитый. Будто приехал не соборовать
умирающую, а инспектировать местное благочиние или еще по какому важному, но
рабочему делу.
- Проветривай карету, а то душно, - зачем-то велел он келейнику,
сидевшему рядом с кучером на козлах. Пелагии же сказал:
- Ну давай, веди.
- Владыко, а святые дары? - напомнила она. - Ведь соборовать надо.
- Соборовать? Отчего же, можно и соборовать, елеосвящение и для
здоровья полезно. Отец Алексий!
Из кареты, с переднего сиденья, грузно вылез иподиакон в парчовом
стихаре и с дароносицей.
Прошли полутемным коридором, где по стенам стояли и кланялись люди,
шелестели голоса: "Благословите, владыко". Митрофаний благословлял, но
никого как бы не узнавал и вид имел сосредоточенный. Из спальни выгнал всех,
с собой впустил только отца Алексия и Пелагию.
- Что, раба Божья, вознамерилась помереть? - строго спросил он у
лежащей, называя ее на ты, и видно было, что не племянник Мишенька
спрашивает, а строгий пастырь. - Просишься к Отцу Небесному? А Он тебя звал
или сама в гости набиваешься? Если сама, то грех это. Но грозные слова на
Марью Афанасьевну не подействовали. Она смотрела на архиерея неподвижным,
суровым взглядом и ждала.
- Ладно, - вздохнул Митрофаний и потянул через голову черную дорожную
рясу, под которой открылась златотканая риза с драгоценной епископской
панагией на груди. - Готовьте, отче.
Диакон положил на прикроватный столик малое серебряное блюдо, насыпал в
него из мешочка пшеничных зерен. Посередине поставил пустое кадило, разложил
семь свечей. Митрофаний освятил елей и вино, влил в кадило, сам зажег свечи.
Помазывая умирающей лоб, ноздри, щеки, губы, грудь, руки, стал тихо, с
чувством произносить молитву:
- Отче Святый, Врачу души и телес, пославый Единородного Сына Твоего,
Господа нашего Иисуса Христа, всякий недуг исцеляющаго и от смерти
избавляющаго: исцели и рабу Твою Марию от обдержающия ея телесныя и душевные
немощи, и оживотвори ея благодати" Христа Твоего, молитвами Пресвятыя
Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии...
Семикратно свершил владыка положенный обряд и молитву, каждый раз гася
по одной свече. Марья Афанасьевна лежала смирно, кротко взирала на пламя
свечек и беззвучно шевелила губами, как бы произнося: "Господи, помилуй".
Закончив моление, Митрофаний придвинул к кровати стул, сел и будничным
голосом сказал:
- А причащать святых тайн пока повременим. Думаю, довольно будет и
елеосвящения.
Татищева недовольно дернула углом рта, жалостно простонала, но владыка
только рукой махнул.
- Лежи, слушай. С вечера не преставилась, значит, и еще повременишь,
пока с тобой святитель беседовать станет. А если помереть вздумаешь, так от
одной только строптивости.
После такой преамбулы преосвященный немного помолчал и заговорил уже
по-другому, хоть негромко, но с печальной проникновенностью:
- Вот часто услышать можно, как говорят, в том числе и люди не слепо, а
зряче верующие, что жизнь - дар от Господа драгоценный. А мне
представляется, что и не дар это вовсе, ибо дар предполагает одно только
душе и телу приятствие, в жизни же смертных человеков приятности немного.
Терзания телесные и духовные, грехи с пороками, утрата близких - вот наша
жизнь. Хорош дар, а? Посему думается мне, что жизнь не как дар понимать
нужно, а как некое послушание вроде тех, что монахам дают, и непременно
каждому человеку свое - по пределу сил его, не больше, но и не меньше. Сила
души у всех нас разная, оттого и тяжесть послушания тоже разная. Также и
срок всякому назначен свой. Кого пожалеет Господь, того в младенчестве
приберет. Иному средний срок назначит, а кого более всего испытать захочет -
отяготит долголетием. Дар, он потом, после жизни будет. Мы, грешники
неразумные, его страшимся и смертью называем, а смерть эта - долгожданная
встреча с Всемилостивым Отцом нашим. Господь испытывает каждого на свой лад
и никогда в бесконечной изобретательности Своей не повторится, однако
большущий грех и большое расстройство для Родителя, если кто вздумает
самочинно сокращать назначенный срок послушания. Не человек назначает сию
встречу, а едино лишь Бог. Потому церковь так непреклонна к самоубийству,
почитая его худшим из грехов. Плохо тебе, больно тебе, горько тебе, а ты
терпи. Господь знает, у кого в душе сколько крепости, и лишнего груза на
чадо Свое не возложит. Претерпеть надо, вынести и через это душой очиститься
и возвыситься. А то, что ты делаешь, - прямое самоубийство и есть, -
засердился Митрофаний, сбившись с доверительной ноты. - Здоровая, крепкая
старуха! Что ты тут комедию играешь? Из-за какого-то белого бульдога Господа
огорчаешь, душу свою погубить хочешь! Не будет тебе от меня предсмертного
отпущения, так и знай, потому что святая церковь самоубийцам потачки не
дает! А коли заупрямишься, велю тебя похоронить за оградой, в земле
неосвященной. И завещание твое перед светскими властями опротестую, потому
что завещание самоубийц по российскому закону недействительно!
Глаза умирающей сверкнули яростным пламенем, губы зашлепали одна о
другую, но не исторгли ни единого звука. Зато дрогнули благостно сложенные
на груди руки, и та, что сверху, правая, с трудом сложилась в подобие
кукиша.
- Вот-вот, - обрадовался епископ. - Уходи из жизни со знамением
дьявольским. В самый раз для тебя будет. Я персты твои, как помрешь,
разлеплять не позволю. Так в гробу и лежи с шишом, пускай все полюбуются.
Генеральшины пальцы расцепились, выпрямились, ладонь десницы благолепно
улеглась поверх шуйцы.
Преосвященный покачал головой и снова заговорил человечно, словно и не
выходил из себя:
- Смотри, Мария, сколько ты за жизнь свою горечи испила: и супруга
любимого схоронила, и четверых детей пережила. Ничего, не умерла. Неужто псы
эти тупорылые тебе дороже родных людей? Право, стыд и срам.
Митрофаний подождал, не будет ли какого знака, но Марья Афанасьевна
только закрыла глаза.
- Я ведь знаю, в тебе жизни еще много, не избыла ты свой срок, не
наполнилась ею, как зерном колос, подобно патриархам ветхозаветным. Ты вот
еще о чем подумай. Кому Господь долгую жизнь назначил, тем тяжелее всего,
потому что испытание их очень уж длинное. Но зато и награда им особенная.
Чем дольше я на свете живу, тем более мне кажется, что дряхлая старость -
даже и не испытание, а как бы некая от Бога милость. Вот уж воистину дар так
дар. Лишь в глубокой и мудрой старости избавляется человек от страха
смертныя. Увядание плоти и самое угасание ума - благое предуготовление к
иной жизни. Смерть не срезает тебя косой под ноги, а медленно входит, по
капле, что, пожалуй, и не лишено сладости. Недаром многие старцы из числа
великосхимников, кто дожил до древних лет, пребывают на склоне дней не
столько здесь, сколько там, в райском блаженстве. Бывает, самая плоть их по
смерти делается нетленной, что поражает людей. Да что говорить про святых
старцев. У любого очень старого человека все знакомцы - кого любил, кого
ненавидел - уже там, ждут его, он один позади задержался, и оттого не
страшно ему. Доподлинно известно ему, что всякие - и умнее его, и глупее, и
злее, и добрее, и смелее, и трусливее, - все, кого знал он, преодолели этот
страшный порог, и ничего. А значит, не такой уж он и страшный...
Тут Марья Афанасьевна, слушавшая пространную проповедь владыки с
необычайным вниманием, упокоенно улыбнулась, и Митрофаний сдвинул черные
брови, потому что ожидал иного воздействия. Он вздохнул, перекрестился,
увещевать больше не стал.
- Что ж, если чувствуешь ты, что тебе пора, если зовут тебя -
задерживать не стану. И причащу, и отпою, и в освященную землю положу, как
подобает. Это я тебя с сердца пугал. Помирай, коли решила. Если тебя жизнь
ничем больше не держит, не прельщает, где уж мне, слабому, тебя удержать.
Только вот... - Он обернулся к диакону и приказал: - Давайте, отче, несите.
Отец Алексий кивнул, вышел за дверь. В спальне стало тихо. Марья
Афанасьевна лежала с закрытыми глазами, и лицо у нее было такое, будто она
уже не на ложе, а посреди церкви, в раскрытом гробу, и из-под высоких сводов
навстречу ей сладко поют ангелы. Митрофаний встал, подошел к висевшей на
стене литографии, стал с интересом ее разглядывать.
А вскоре двери отворились, и диакон с келейником внесли плетеный короб
с малым поверху окошечком. Поставили на пол и, поклонившись владыке, отошли
к стенке.
В коробе что-то странным образом шуршало и чуть ли даже не попискивало.
Сестра Пелагия от любопытства вытянула шею и на цыпочки встала, желая
заглянуть в окошко, однако Митрофаний уже откинул крышку и запустил внутрь
обе руки.
- Вот, тетенька, - сказал он обычным, непастырским голосом. - Хотел
показать вам, пока не померли. Из-за того и припозднился. По моему
приказанию посланцы мои обшарили всю округу, даже и телеграфом
воспользовался, хоть, сами знаете, и не люблю этих новшеств. В помете у
отставного майора Сипягина нашелся белый бульдожонок женского пола. И ухо,
поглядите-ка, правильное. А из Нижнего в дар от купца первой гильдии Сайкина
скороходным паровым катером два часа назад доставили белого же кобелька,
полутора месяцев. Тот вообще по всем статьям молодец. Сучка - та не сплошь
белая, с рыжими носочками, но зато исключительной криволапости. Звать Муся.
Еле Сипягин отдал - дочка никак не хотела расставаться. Пришлось отлучением
пригрозить, за погубление души христианской, что с моей стороны было даже и
противозаконно. А кобелек пока без имени. Смотрите, какое у него ухо
коричневое. Нос, как полагается, розовый, крапчатый, и, главное, мордой
замечательно брудаст. Подрастут щенки - можно наново скрещивать. Глядишь,
через два-три поколения белый бульдог и восстановится.
Он извлек из корзины двух пузатых щенков. Один был побольше, зло тявкал
и сучил лапами, другой свисал смирно.
Пелагия оглянулась на умирающую и увидела, что Марья Афанасьевна
магическим образом переменилась и для гроба уже никак не годится. Она
смотрела на бульдожат во все глаза, и пальцы на груди слабо шевелились,
будто пытаясь что-то ухватить.
Едва слышный, дрожащий голос спросил:
- А слюнявы ли?
Преосвященный шепнул Пелагии: "Доктора", - а сам подошел к кровати и
усадил обоих щенков генеральше на ГРУДЬ.
- Да вот, полюбуйтесь сами. Так ниточкой и текут.
Пелагия выскочила в коридор с таким лицом, что доктор, оказавшийся
неподалеку, понимающе кивнул:
- Все?
Она помотала головой, еще не опомнившись от только что явленного
Божьего чуда, и молча показала: идите, мол.
Доктор выглянул через две минуты. Вид у него был озадаченный и деловой.
- Впервые за двадцать семь лет практики, - сказал он собравшимся у
двери и крикнул: - Эй, кто-нибудь! Горничная! Бульону горячего, и покрепче!
Previous Home Next