Previous Home Next
x x x
Пока ехали в коляске по Дворянской, оба молчали, потому что Пелагия
такого многоумного и высокоученого спутника несколько робела, а Матвей
Бенционович не имел привычки к общению с духовными особами (Митрофаний не в
счет, тут дело особое) и уж совсем не знал, как вести беседу с монахиней.
Наконец, придумав удачную тему, он открыл рот и сказал:
- Матушка... - Но сбился, потому что ему пришло в голову, что женщине
совсем нестарого возраста, хоть бы даже и монахине, вряд ли будет приятно
такое обращение от лысоватого и уже немножко обрюзгшего господина сильно за
тридцать.
И вечно у него выходили трудности в общении с Пелагией, хоть
разговаривать им доселе выдавалось не так уж часто. Инокиня, с точки зрения
Матвея Бенционовича, обладала крайне неудобным свойством выглядеть то зрелой
и умудренной женщиной, то сущей девочкой, как, например, сейчас.
- То есть сестра, - поправился он, - вы ведь сестра (это уж вышло
совсем глупо) Полины Андреевны Лисицыной?
Черница как-то неопределенно кивнула, и Бердичевский испугался, не
нарушил ли он какого-нибудь неведомого ему этикета, согласно которому с
монахинями нельзя беседовать об их оставшихся в миру родственниках.
- Я только так спросил... Уж очень умная и приятная особа, и на вас
немножко похожа. - Он деликатно посмотрел на спутницу, покачивавшуюся рядом
на кожаном сиденье коляски, и добавил: - Совсем чуть-чуть.
Неизвестно, куда вывернул бы этот не вполне уклюжий разговор, если бы
экипаж не въехал на Храмовую площадь, главный плац нашего города, где
находятся и кафедральный собор, и губернаторский дом, и главные присутствия,
и консистория, и гостиница "Великокняжеская", где лет сто тому и в самом
деле останавливался великий князь Константин Павлович, совершавший
ознакомительную поездку по восточным губерниям империи.
Там-то, у чугунной ограды сей лучшей заволжской hotellerie толпился
народ, что-то там шумели, толкались и виднелись даже полицейские фуражки.
Происходило некое явное безобразие, причем в непосредственной близости от
обиталищ духовной и светской власти, чего Матвей Бенционович как лицо
облеченное оставить без внимания не мог. По правде говоря, он вообще
испытывал слабость к положениям, в которых мог проявить себя с
начальственной стороны.
- Посидите-ка, сестрица, - сказал он важно Пелагии, кучеру велел
остановиться и пошел разбираться.
Солидного чиновника беспрепятственно пропустили в самый центр скопища,
и оказалось, что все глазеют на восточного человека, бубенцовского абрека.
Черкес был мертвецки пьян и исполнял сам с собой какой-то безумный
танец, время от времени гортанно вскрикивая, а больше, впрочем, беззвучно.
Топтался на месте, мелко переступая большими ступнями в потрепанных чувяках,
по временам преловко вскакивал на цыпочки и описывал над бритой своей
головой сияющие круги чудовищной величины кинжалом. Сразу было видно, что он
этак выплясывает очень давно и предаваться сему занятию намерен еще долго.
- Эт-то еще что? - нахмурясь, спросил Бердичевский околоточного.
- Так что сами видите, ваше высокоблагородие. Скоро час как куражится
без малейшего передыху. А перед тем в трактире "Зеркальном" зеркала бил и
половых ногами топтал, ранее побывал в кабаке "Самсон", где тоже дебоширил,
но и туда прибыл уже сильно пьяный.
- Почему не пресекли?
- Пробовали, ваше высокоблагородие. Но он городовому Карасюку вон всю
харю расквасил, а меня чуть тесаком своим не зарубил.
- Пристрелить его надо, - зло сказал полицейский, закрывавший лицо
окровавленным платком, - надо думать, тот самый Карасюк. - Ничего боле не
остается, пока он не порешил кого-нибудь.
- Я те пристрелю! - цыкнул на него околоточный. - Это же самого
Владимира Львовича Бубенцова человек.
- А вы-то куда смотрите? - обернулся Бердичевский к Тихону Иеремеевичу
Спасенному, жавшемуся здесь же, в первых рядах толпы. - Уведите отсюда
вашего дикаря.
- Уж я за ним с ночи хожу-с, - жалобно произнес Спасенный. - Не пей,
говорю, не пей. Да он разве послушает. Нельзя ему вина, совсем нельзя.
Нерусский человек, что с него возьмешь. Или вовсе в рот не берет, или выдует
полведра и после звереет. Подпоил его какой-то лихой человек. Теперь пока не
рухнет, плясать будет.
Матвей Бенционович, чувствуя, что на него обращены взгляды всей толпы,
произнес с непререкаемой авторитетностью:
- Не положено. Это вам не что-нибудь, а Храмовая площадь. Скоро владыка
приедет проповедь говорить. Убрать немедленно!
Из толпы крикнули (вот они, плоды достоинства-то):
- Умный какой. Поди-ка сам убери, если такой смелый! И понял тут Матвей
Бенционович, что угодил в ловушку, собственноручно им же и изготовленную.
Дернуло же его останавливать коляску! А отступать было некуда.
И от околоточного с побитым городовым тоже сикурсу ждать не
приходилось.
Поиграв желваками для большей храбрости, Бердичевский сделал шаг,
другой и приблизился к страшному танцору. Тот вдруг взял и запел какую-то
дикую, но по-своему мелодичную песню, и быстро-быстро замахал клинком.
- Немедленно прекратить! - что было сил гаркнул Матвей Бенционович.
Черкес только повел в его сторону багровым от хмеля глазом.
- Я тебе говорю!
Бердичевский шагнул вперед еще, потом еще.
- Ишь, бедовый, - сказали сзади в толпе.
Непонятно про кого - про Черкеса или про товарища прокурора, но Матвей
Бенционович принял на свой счет и несколько воодушевился. Он протянул руку,
чтобы схватить горца за рукав, и вдруг - вшшить! - у самых пальцев
Бердичевского сверкнула стальная дуга, а с сюртучного обшлага отлетели две
чисто срезанные гербовые пуговицы.
Матвей Бенционович с невольным криком отскочил в сторону и,
разъярившись от такой потери лица, крикнул околоточному:
- Живо за Бубенцовым! Если не усмирит своего абрека, приказываю
стрелять ему в ноги!
- Владимир Львович спят еще и будить не велели, - объяснил Спасенный.
- Вот, жду десять минут по часам. - Бердичевский сердито помахал
серебряной луковицей. - И велю палить!
Тихон Иеремеевич засеменил по направлению к флигелю, а на площади
установилось заинтересованное молчание.
Черкес, как заведенный, все продолжал свой ни на что не похожий танец.
Бердичевский стоял с часами в руках, чувствуя себя преглупо. Карасюк с
видимым удовольствием всовывал в револьвер патроны.
Когда до истечения срока ультиматума оставалась минута, околоточный
нервно сказал:
- Ваше высокоблагородие, засвидетельствуйте, что я никакого
касательства...
- Идет! Идет! - зашумели в толпе.
Из ворот гостиницы неспешно вышел Владимир Львович - в шелковом халате
и турецкой шапке с кисточкой. Перед ним расступились. Он остановился, упер
руки в бока и некоторое время просто смотрел на своего ополоумевшего
янычара. Потом зевнул и тихонько двинулся прямо на него. Кто-то из баб
ахнул. Черкес вроде бы не смотрел на своего господина, но в то же время,
продолжая пританцовывать, понемногу пятился к стене гостиницы. Бубенцов
двигался все так же лениво, не произнося ни единого слова, до тех пор, пока
Черкес не уперся в самую стену и замер на месте. Взгляд у него был
совершенно остановившийся, будто мертвый.
- Наплясался, дурак? - сказал Владимир Львович в наступившей тишине. -
Идем, проспись.
После этих слов инспектор повернулся и не оборачиваясь пошел назад к
флигелю. Мурад послушно шагал за ним, сбоку мелко переступал Спасенный.
Все молча провожали живописную троицу взглядом.
Какой-то дьячок, перекрестившись, басом сказал:
- Даде им власть над дусех нечистых.
Перекрестилась и Пелагия, которая, как нам уже известно, никогда не
сотворяла крестного знамения всуе.
Previous Home Next