Previous Home Next
x x x
Он переправился через речку вброд, проехал с полмили, и из-за кустов
выскочила ватага: один толстый, со свинячьим багровым рылом сидел на лошади,
еще четверо трусили следом. Все были в длиннополых зеленых кафтанах, изрядно
засаленных, только у конного кафтан был целый, а у пеших в дырьях и
заплатах. Корнелиус испугался, что разбойники, и схватился было за седельную
кобуру, но сразу же сообразил, что лихие люди в мундирах не ходят. Стало
быть, пограничная стража.
Трое солдат были с алебардами, один с пищалью. У офицера на боку висела
кривая сабля. Он грозно сказал что-то, налегая на звуки tsz, tch и tsch --
будто на гуся зацыкал. О смысле сказанного можно было догадаться и без
перевода. Что за человек, мол, и какого черта топчешь землю великого
московского царя.
Фон Дорн учтиво приподнял шляпу, достал из сумки подорожную грамоту,
выразительно покачал печатями. Потом развернул и сделал вид, что читает из
середины -- на самом деле повторил заученное наизусть: "I tomu
muschkaterskomu kapitanu Korneju Fondornowu jechati wo Pskow, da w Welikij
Nowgorod, da wo Twer, a izo Tweri na Moskwu ne meschkaja nigde".
Офицер снова зацыкал и зашикал, потянулся за грамотой (дохнуло дрянным
шнапсом), но Корнелиус, слава богу, не вчера на свет появился. Еще разок
показал подвешенную печать, да и прибрал подорожную от греха.
-- Pskow -- Nowgorod -- Twer -- Moskwu, -- повторил он и строго
погрозил. -- Meschkaja nigde (что означало "по срочному государственному
делу").
Под кустом, оказывается, сидел еще один московит -- без оружия, с
медной чернильницей на шее и гусиным пером за ухом.
Лениво поднявшись, он сказал на скверном, но понятном немецком:
-- Плати три ефимка приставу, один мне, один стрельцам -- им тоже жить
надо -- и езжай себе с Богом, коли нужный человек.
Пять рейхсталеров? Пять?! Да за что?!
-- Ага, сейчас, -- кивнул Корнелиус. -- Только подпругу подтяну.
Подтянул. А после ка-ак гикнет коню в ухо, ка-ак стегнет плеткой. Дырку
вам от прецля, господа стражники, а не пять рейхсталеров.
Сзади пальнули, и воздух зашуршал неожиданно близко, в каком-нибудь
полулокте от уха. Но ничего, Бог миловал. Фон Дорны везучие, это издавна
известно. Одна беда -- никогда не умели извлекать пользу из своей
удачливости. А виной тому проклятое чистоплюйство, да еще злосчастный
фамильный девиз, придуманный первым из рода, Тео-Крестоносцем, на беду
потомкам: Honor primum, alia deinde.
Прапрадед Тибо-Монтесума, вернувшийся из Мексики с целой повозкой
ацтекского золота, вызвал дерзкими речами гнев императора Карла -- остался и
без золота, и без головы. Двоюродный дед Ульрих-Красавчик достиг блестящего
положения, став фаворитом вдовствующей герцогини Альтен-Саксенской. И что
же? Влюбился в бесприданницу, покинул княжеский дворец и окончил свои дни в
бедности.
Когда-то Корнелиусу по молодости и глупости виделась особенная красота
и лихость в этой фондорновской нерачительности к подаркам судьбы, но,
поголодав в походах и осадах, померзнув, поглотав дыму, он понемногу вошел в
разум, понял: честь хороша для тех, кто может ее себе позволить. А если все
твое состояние помещается в невеликой седельной сумке, то про honor лучше до
поры до времени забыть.
Что же там было, в заветной сумке?
Перво-наперво -- грамота от князя Тулупова, пропуск к славе и
богатству, достигнув которых, можно будет и о чести вспомнить.
Потом кипарисовый крестик из Святой Земли, выигранный в кости у одного
анжерского капуцина.
Золотой медальон с инициалами "С. v. D." -- тайный матушкин подарок,
когда навечно уезжал из Теофельса. Раньше внутри лежала частица Древа
Истинного Креста Господня, да в прошлом году выпала в битве близ Шарлеруа,
потерялась.
Самая же дорогая и редкая вещь -- превосходный будильник, корнелиусова
доля при разделе отцовского имущества. Дележ был честный, согласно
завещанию. Клаусу достались замок, земля и долги; Марте и Грете -- по перине
и две подушки и по два платья; Фердинанду -- хороший конь с седлом; Андреасу
ничего, потому что слуге Божию земное достояние -- тлен; самому же младшему,
Корнелиусу -- будильник, военный трофей покойного батюшки,
валленштейновского солдата. Будильник был бронзовый, с хрустальным окошком и
золочеными цифрами, а мог ли звонить или давно сломался, того Корнелиус не
знал, потому что берег драгоценную вещь пуще глаза и механизм не заводил.
Никогда, даже в самую трудную пору, отцовское наследство в заклад не сдавал,
при игре на кон не ставил. У будильника был особенный смысл. Такая роскошная
безделица хорошо смотрелась бы лишь в богатом антураже, среди бронзовых
скульптур, мрамора и бархатных портьер, и цель карьеры Корнелиус определял
для себя так: найти будильнику подходящее обиталище и на том успокоиться.
Пока до цели было ох как далеко.
Но там же, в кожаной сумке, лежал маленький сверточек, благодаря
которому странствия будильника могли благополучно завершиться в не столь уж
отдаленном будущем. Прядь медно-рыжих волос, тщательно завернутая в
пергамент, сулила Корнелиусу барыши, которых не накопишь никаким жалованием,
да и у турков на шпагу вряд ли возьмешь. Перед отплытием в Ригу была у
мушкетерского капитана деловая беседа с торговцем Яном ван Хареном, что
поставляет в европейские столицы прекрасные рыжие волосы голландских женщин
для производства наимоднейших париков "Лаура". Ван Харен сказал, что рыжие
голландки жадны и привередливы, ломят за свои жидкие патлы бешеную цену,
пользуясь тем, что их, красноволосых, не столь уж много. А вот в Московии
женщин и девок с волосами того самого бесподобного оттенка без счету --
просто через одну, да и дорожиться они не станут. Расчет был прост и верен:
на капитанское жалованье покупать задешево у московиток их косы, с
купеческими караванами переправлять в Амстердам ван Харену, а тот будет
класть причитающееся вознаграждение в банк. Локон был выдан для образца,
чтоб не ошибиться в цвете, а на пергаменте торговец собственноручно вывел
оговоренную цену -- 1500 гульденов за возок. Это ж сколько за четыре года
денег наберется! И войны с турками не надо.
Previous Home Next