Previous Home Next
Глава четырнадцатая
И все-таки ангел. "Я вас обманул". К чему приводит питие до ногтя.
Левая рука капитана фон Дорна. Только бы успеть.
Корнелиуса крепко схватили за руки, а мужик, что возился у жаровни,
повернулся. Был он низколоб, с вывернутыми волосатыми ноздрями, толстая шея
шире головы. Оглядел приговоренного с головы до ног, покряхтел, шагнул
ближе.
Палач! Он-то и станет сейчас терзать бедное тело несчастного рыцаря фон
Дорна.
-- Слово и дело, -- беззвучно прошептали белые губы капитана... --
Государево...
Рассказать про Либерею. Что угодно, лишь бы отсрочить муку! Пускай на
крюк, но не сейчас, после!
-- А слушать от вас, злодеев, "слово и дело" не велено, -- сказал дьяк.
-- Не записывай, Гришка. От страха смертного воры много чего кричат, только
веры вам нету. Давай, Силантий, не томи. Уж вечерять скоро.
Корнелиус открыл рот, чтоб крикнуть такое, от чего допроситель
навострит уши: "Знаю, где царский клад!" Но кат шлепнул его по губам --
молчи, мол. Вроде не сильно и шлепнул, но во рту сразу стало солоно.
-- Добрый армячок, жаль короткий, -- пробурчал Силантий сам себе и
прикрикнул на забившегося узника, как на лошадь. -- Ну, балуй!
Взял фон Дорна за плечи, кивнул тюремщикам, чтоб отошли, и легко
вытряхнул преступника из куцавейки. Отложил добротную вещь в сторону, таким
же манером снял с Корнелиуса вязаный телогрей. Рубашку со вздохом сожаления
разодрал -- зацепил пальцем у ворота и рванул до пупа. Подручные вмиг
сорвали лоскуты, и голый торс капитана весь пошел мурашками.
-- Ништо, -- подмигнул палач. -- Сейчас обогреешься, потом умоешься.
Лучше быстрая смерть, чем истязание, решил Корнелиус и, пользуясь тем,
что ноги свободны, ударил ката ногой в пах. Сейчас вывернуться, схватить с
жаровни раскаленные щипцы потяжелее и перВо-наперво гнусному дьяку по харе,
потом душегубу Силантию, а дальше как получится. Набежит стража, изрубит
саблями, но это уж пускай.
Ничего этого не было. Палач от удара, который согнул бы пополам любого
мужчину, только охнул, но не пошатнулся, а привычные тюремщики повисли у
мушкетера на руках.
-- А за это я тебя, червя, с потягом, -- сказал непонятное Силантий и
ткнул пленника пальцем под душу -- у Корнелиуса от боли перехватило дыхание,
подкосились колени.
Чтоб не брыкался, ноги ему перетянули ремешком, подтащили к дыбе.
Сейчас подцепят сзади за запястья, дернут к потолку, чтоб вывернулись
плечевые суставы, а там начнут охаживать кнутом -- семихвосткой и жечь
железом.
Дьяк вдруг поднялся из-за стола, сдернул шапку. Вскочил и молоденький
писец.
В пытошную вошли двое: первым кремлевский скороход в алом царском
кафтане, за ним еще кто-то, в полумраке толком не разглядеть, только слышно
было, как позвякивает на боку сабля.
-- Указ ближнего государева боярина Артамона Сергеевича Матфеева, --
объявил придворный служитель и, развернув, прочитал грамотку. --
"Царственной большой печати сберегатель приговорил служилого немца капитана
Корнея Фондорина не мешкая из Разбойного приказа отпустить, ибо вины на нем
нет, о чем ему, боярину, ведомо. А ежели кто тому капитану Фондорину чинил
бесчестье или обиду, того обидчика, на кого Корней покажет, заковать в
железа и бить кнутом нещадно, даже до полуста раз".
Из тени вышел и второй. В серебряном кафтане, островерхой собольей
шапке, лицом черен.
-- Иван... Иван Артамонович, -- всхлипнул фон Дорн, еще не до конца
поверив в чудо.
-- Указ боярина слыхал? -- строго спросил арап у дьяка. -- Вели руки
развязать. Кнута захотел?
Пытошный дьяк, и без того бледный, сделался вовсе мучнистым.
-- Знать не знал, ведать не ведал... -- залепетал. -- Они и именем не
назвались... Да господи, да если б я знал, разве б я... -- Поперхнулся,
закричал. -- Веревки снимайте, аспиды! Одежу, одежу ихней милости поднесите!
Матфеевский дворецкий подошел к Корнелиусу, хмуро оглядел его, помял
сильными, жесткими пальцами ребра.
-- Цел? Поломать не успели? К службе годен?
-- Годен, Иван Артамонович, -- ответил фон Дорн, натягивая телогрей --
от обрывков рубахи отмахнулся. -- Но еще немножко, и надо бы отставка. По
увечности.
Арап покосился на дыбу, на жаровню.
-- Ну, я тебя на воле подожду. Тут дух тяжелый. Только недолго. Корней.
Служба ждет.
Вышел.
Корнелиус помял задеревеневшие запястья. Вот так: "Вины на нем нет, о
чем ему, боярину, ведомо" -- и весь сказ. Нет, определенно в русском
судопроизводстве имелись свои преимущества.
Он повернулся к Силантию, взял одной рукой за бороду, другой ударил в
зубы -- от души, до хруста. Не за то, что палач, а за прибаутки и за
"червя".
Подошел к дьяку. Тот зажмурился. Но вся злоба из капитана уже вышла с
зуботычиной, потому дознавателя фон Дорн бить не стал, только сплюнул.
Иван Артамонович ждал в санях, рядом -- медвежья шуба, приготовленная
для Корнелиуса.
-- Быстро управился, -- усмехнулся арап. -- Не сильно обидели, что ли?
Капитан скривил губы, садясь и укутываясь в шубу.
-- Ну их, собак. Только рука грязнить. Спасибо, Иван Артамонович. Ты
меня выручал.
-- Грех верного человека не выручить. -- Арап тронул узорчатые вожжи, и
тройка серых коней покатила по желтому снегу. -- Адам Валзеров до меня
только в полдень добрался, прежде того я с боярином в царском тереме был.
Как прознал я, что тебя в Разбойный сволокли, сразу сюда. Хорошо, поспел, а
то тут мастера из человеков пироги с требухой делать. Только вот что я тебе
скажу, Корней. Рвение трать на солдатскую службу, лазутчиков у боярина и без
тебя довольно. То во дворце подслушиваешь, то к злохитрому Таисию на двор
забрался. Поумерь пыл-то, поумерь. Что мы тебя из пытошной вызволили, за то
не благодари. Артамон Сергеевич своих ревнителей в беде не бросает -- об
этом помни. А что Таисий, пес латинский, заодно с Милославскими, про то нам
и так ведомо, зря ты на рожон лез. Ничего, как наша возьмет, со всеми ними,
паскудниками, расчет будет.
-- Как это -- "наша возьмет"? -- спросил капитан.
-- А так. Завтра поутру придет московский народ в Кремль, большой
толпой. Станут Петра царем кричать, а в правительницы царицу Наталью
Кирилловну. Уж ходят наши по Москве и посадам, шепчут. Федор и Иван -- де
слабы, немощны. Лекаря говорят, оба царевича на свете не жильцы, в правители
не годны. Иди, капитан, отсыпайся. Не твое дело боярским оком и ухом быть,
твое дело шпагу крепко держать. Завтра будет тебе работа. С рассвета
заступишь со своими на караул вокруг Грановитой палаты, там будет Дума
сидеть. Стремянных и копейщиков близко не подпускай. Если что -- руби их в
капусту. Понял, какое тебе дело доверено?
Что ж тут было не понять. В капусту так в капусту. Корнелиус блаженно
потянулся, окинув взглядом белую реку с черными прорубями и малиновую полосу
заката на серебряном небе.. Жить на Божьем свете было хорошо. А чудесный
спаситель Иван Артамонович хоть и черен ликом, но все равно -- ангел
Господень, это теперь окончательно прояснилось.
Previous Home Next