Previous Home Next
6. СТАРШИЙ ГРУППЫ КАПИТАН АЛЕХИН ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВИЧ
Первый день ничего, по существу, не дал.
Кроме Шиловичей, я побывал еще в Каменке и в Новоселках -- деревнях,
прилегающих к Шиловичскому лесу с противоположной стороны, -- и на двух
десятках окрестных хуторов.
Те, кого мы искали, навряд ли находились в лесу. Представлялось
вероятным, что вчера или позавчера они проникли туда, а после передачи, не
теряя времени, тотчас скрылись; естественно было полагать, что на подступах
к лесу их кто-нибудь видел.
Двое неизвестных, замеченные Васюковым, несомненно, заслуживали нашего
внимания, однако принимать их за рабочую версию следовало с существенными
оговорками. Во-первых, Васюков не видел, взялись ли эти двое из леса или
двигались до того вдоль опушки, -- может, в лесу они и не были? Во-вторых,
передача велась с участка, расположенного ближе к Новоселкам, чем к
Шиловичам, и, чтобы оставить массив и побыстрее удалиться от места выхода
рации в эфир, разумнее было не идти через весь лес, а по-скорому выбраться
там на оживленное шоссе и сесть на попутную машину. И в-третьих -- самое для
нас огорчительное, -- Васюков видел неизвестных на значительном расстоянии,
не разглядел и не смог хотя бы приблизительно обрисовать их внешность.
Я без труда нахожу общий язык с крестьянами, а интересовал меня простой
и, казалось бы, безобидный вопрос:
кого из незнакомых людей встречали или видели в последние дни близ леса
и неподалеку? Понятно, я не спрашивал об этом прямо -- как и обычно,
приходилось конспирировать.
Я побеседовал, наверное, не менее чем с полусотней человек -- в
основном с женщинами, стариками и подростками, -- полагаю, из них лишь двое,
бывшие партизаны, были со мной по-настоящему откровенны; остальные смотрели
настороженно и говорили, что ничего не знают.
-- Темный народ, забитый, -- жаловался мне в Лиде начальник милиции. --
Западники, известное дело. Слова из них не вытянешь...
Такие суждения я слышал не раз, и доля истины в том имелась, впрочем, я
хорошо понимал и этих "темных" людей.
За пять последних лет здесь четырежды круто менялась жизнь: сначала
санационная Польша, затем -- присоединение к Советской Белоруссии, потом
война -- она пришла сюда на вторые сутки -- и кровавая немецкая оккупация и,
наконец, снова -- уже второй месяц -- советская власть.
Причем, помимо официальных сил, были весьма действенные и нелегальные.
Во время оккупации в лесах хозяйничали партизаны, теперь же рыскали
различные банды, остаточные группы немцев, встречались и мелкие шайки
обыкновенных дезертиров.
В действиях враждебных нелегальных сил было и общее -- внезапность
появления, жестокость, пренебрежение человеческими жизнями, имелись и свои
особенности. Аковцы, устраивая засады, обстреливали на дорогах автомашины,
убивали в первую очередь военнослужащих, ввязывались в бои даже с небольшими
подразделениями Красной Армии. "Зеленые" -- банды литовских националистов,
-- наведываясь с севера, расправлялись с коммунистами и сельсоветчиками,
вырезая подчас без разбору целые семьи, грабили нещадно крестьян; немцы и
власовцы были осторожны, в деревни обычно не заходили, нападали только в
лесах, на глухих дорогах и на хуторах, не оставляя, однако, в живых ни
одного свидетеля: они старались себя не обнаруживать, чтобы избежать
возможного преследования и уничтожения.
Со всеми этими страшными силами местные жители оказывались, как
правило, один на один; они пребывали в постоянном страхе перед любым
пришельцем, ожидая от каждого только насилия, ограбления или смерти и не без
основания полагая, что короткий язык -- хоть какой-то залог покоя и личной
безопасности. Моя же форма их едва ли в чем убеждала, поскольку наше
армейское обмундирование пользовали и аковцы, и "зеленые", и власовцы, и
даже немцы.
, Отмолчаться подчас стремились и местные должностные лица. Весьма
характерный разговор произошел у меня в Каменке.
Обязанности председателя сельсовета там исполнял старый носатый
крестьянин -- белорус с реденькими выцветшими усами и самокруткой в зубах.
Сидя за столом посреди пустой грязной хаты, он увлеченно играл в шашки с
длинноногим подростком -- посыльным -- и даже не скрыл своего огорчения, что
им помешали.
Трое стариков, вооруженных немецкими винтовками, охраняли сельсовет
снаружи. Они ввалились следом за мной и молча наблюдали, как "старшина"
проверял мои
документы, затем, потоптавшись, вышли вместе с мальчишкой.
Как и в Шиловичах, я отрекомендовался представителем по
расквартированию и предъявил вместе с командировочным предписанием не
красную книжечку с пугающей надписью "Контрразведка...", а офицерское
удостоверение личности.
Старик показался мне простоватым и словоохотливым, но это только с
первого взгляда.
Он действительно охотно говорил на разные общие темы, например про
хлеба и дороговизну, про нехватку мужчин иди тягла, на что пожаловался
трижды, видимо опасаясь, что я попрошу подводу. Однако за время нашей беседы
он умудрился не назвать почти ни одной фамилии, ни словом не обмолвился о
бандах, будто их и не было;
меж тем я проникся мыслью, что именно их он более всего боялся.
Он ловко уклонился от разговора о тех, кто сотрудничал и ушел с
немцами, на вопрос же о Шиловичском лесе коротко заметил: "Мы туда не
ходим". И начал о другом.
На счету у меня была каждая минута, а он пространно рассказывал, и я
был вынужден слушать, как дети его соседки, играя, чуть не спалили хату или
как баба по имени Феофина родила весной двойню, причем у девочки белые
волосики, а у мальчика черные, к чему бы так?
При этом он все время простецки, добродушно улыбался и дымил свирепым
самосадом, лицо же его, казалось, говорило: "Пойми, ты приехал и уехал, а
мне здесь жить!"
После Каменки я заглянул на хутора, окаймлявшие Шиловичский массив с
северо-запада.
Одинокие хаты с надворными постройками тянулись вдоль леса на
значительном расстоянии друг от друга, каждая посреди своих огородиков,
рощиц и крохотных полей. Я заходил во все, где были хозяева, но не услышал и
не увидел ничего для нас интересного.
Хижняк должен был к двум часам подъехать и в условленном месте ожидать
меня. В начале третьего я направился к шоссе, чтобы, оставив в машине
погоны, пилотку и документы, идти в лес осматривать свой участок.
Я спешил орешником, когда различил позади приближающиеся шаги.
Оглянулся -- никого. Прислушался -- меня определенно кто-то догонял. Сдвинув
на ходу предохранитель "ТТ", я сунул пистолет в брючный карман и, выбрав
подходящее место, мгновенно спрятался за кустом.
Вскоре я увидел того, кто торопился мне вслед. По орешнику быстро шел,
почти бежал черноволосый горбатый мужчина, приземистый, тщедушный, лет
сорока, в истрепанном пиджаке и таких же стареньких, с большими заплатами на
коленях и сзади брюках, заправленных в грязные сапоги.
С этим крестьянином я беседовал не далее чем час назад в его хате, где,
кроме него, в тот момент находились еще две женщины, как я понял, жена и
теща. Я заметил, что перед моим приходом у них что-то произошло, ссора или
серьезная размолвка. В лицах у всех троих проглядывала какая-то
встревоженность или расстройство. У женщин, особенно у старшей, были
красноватые, с припухшими веками, явно заплаканные глаза. Сам горбун смотрел
с плохо скрываемой боязнью; он говорил по-польски, отвечал односложно, тихо,
то и дело повторяя: "Не розумем... Не вем"*.
Сейчас, миновав меня, он сделал еще с десяток шагов, остановился и
прислушался, наверно, пытаясь определить, куда я делся. Затем обернулся,
увидев меня, испуганно вздрогнул и в замешательстве проговорил:
-- Дзень добры, пане...
-- День добрый, -- невозмутимо ответил я, хотя мы с ним уже здоровались
и по логике следовало бы спросить:
"Что вам от меня нужно?"
Несомненно, он бежал за мной. Я смотрел выжидательно. Капли пота
блестели на его небритом разгоряченном лице; выпуклая уродливая грудь дышала
часто и возбужденно. Его грубые сапоги до верха голенищ были запачканы
засохшим навозом.
-- Пан товарищ... -- испуганно оглянувшись, начал он, тут же умолк и
снова прислушался. -- Пан официэр...
Previous Home Next