Previous Home Next
Глава 7
Денисов все-таки позвонил. И Настя с недоумением
прислушивалась к себе, пытаясь понять, огорчает ли ее этот
факт. С одной стороны, нет вроде бы ничего опасного в том, что
пожилой человек накануне сложной операции хочет повидаться с
теми, кто ему небезразличен. Но с другой стороны, этот пожилой
человек -- сам Эдуард Петрович Денисов, а это уже немало.
Звонок Денисова раздался поздно вечером в субботу. Они
договорились, что Настя приедет к нему в клинику в воскресенье,
потому что операция назначена на понедельник. Вид Денисова ее
ужаснул. Они не виделись чуть больше года, и за это короткое
время болезнь успела состарить его лет на пятнадцать. Однако,
памятуя предупреждение Анатолия Владимировича, Настя изо всех
сил старалась не показать своих чувств.
-- Вы удивлены моим приглашением? -- спросил ее Денисов,
насмешливо улыбаясь.
Только по этой насмешливой улыбке и можно было узнать
прежнего Эдуарда Петровича. У него даже голос изменился, а речь
стала замедленной и словно затрудненной.
-- Удивлена, -- призналась Настя. -- Я думала, что вы
вообще про меня забыли.
-- Только не надо мне рассказывать, как это вас огорчило.
Я прекрасно помню, что наша с вами последняя эпопея принесла
вам крупные неприятности по службе, и счел за благо не
тревожить вас понапрасну. А сегодня я хочу сделать вам подарок.
-- По какому поводу?
-- Без повода, -- он снова улыбнулся. -- Вижу, вижу, что
Толя провел с вами подготовительную работу и просил вас делать
вид, что я выгляжу цветущим здоровяком. Не хочу его
расстраивать. Но сам-то я отлично знаю, что дела мои плохи.
Конечно, надежда, как уверяют мудрецы, умирает последней,
поэтому я не отчаиваюсь, но это не значит, что мне позволено
быть непредусмотрительным. И сейчас мне бы не хотелось ложиться
на операционный стол, не раздав долги.
-- Насколько я помню, -- осторожно заметила Настя, -- при
нашей последней встрече вы сказали, что мы в расчете. Вы мне
ничего не должны.
-- Это в деловом отношении. А дружба, дорогая Анастасия,
счета не имеет. Вы не можете не понимать, что я отношусь к вам
очень нежно, восхищаюсь вами и по-отечески люблю. И поскольку
наша сегодняшняя встреча может стать действительно последней, я
хочу, чтобы вы не поминали меня впоследствии недобрым словом.
Они медленно брели по заснеженному парку, окружающему
клинику. Впереди и сзади на "протокольном" расстоянии шли
охранники Денисова. Хоть и тяжело больной старик, но ведь
мафиози такого масштаба, что всякое может случиться... Эдуард
Петрович крепко держал Настю под руку, стараясь не выказать
слабости и головокружения. Просто человек говорит вполголоса, и
вполне естественно, что ухо собеседника должно быть при этом
как можно ближе.
-- Но мое бескорыстие не безгранично, -- продолжал
Денисов. -- Поэтому я собираюсь сделать вам подарок, который
будет иметь смысл только в случае... ну, скажем так,
неблагоприятного исхода операции. Если же меня прооперируют
успешно и я пойду на поправку, вы должны дать мне слово, что не
воспользуетесь тем, что я вам подарю.
-- Что же это? -- засмеялась Настя. -- Вилла на Лазурном
берегу? Вы боитесь, что я туда вселюсь и не пущу вас даже на
порог?
Денисов внезапно стал серьезным. Шаг его еще больше
замедлился, и охранники тоже моментально сбавили темп.
-- Если честно, то я хотел бы оставить вам в память о себе
что-нибудь материальное. Кстати, могу подарить ту же виллу на
Лазурном берегу. Но ведь вы не примете такой подарок?
-- Конечно, нет.
-- А почему? Впрочем, ответ я и без вас знаю. Вы влюблены
в свою работу и дорожите ею, а такой подарок неминуемо означал
бы, что вас в тот же день выгонят со службы. Я прав?
-- Частично.
-- Какие еще соображения у вас есть?
-- Не хочу омрачать нашу нежную дружбу материальными
расчетами. Не стану скрывать от вас, Эдуард Петрович, мне
всегда было трудно найти логичное объяснение нашим отношениям.
Вы -- финансовый воротила, всемирно известный отмыватель
"грязных" денег. Я -- офицер милиции. Правда, занимаюсь я не
экономическими преступлениями, а убийствами и изнасилованиями,
и никаких денег и прочих ценностей я от вас в подарок никогда
не принимала, но все равно, согласитесь, ситуация достаточно
двусмысленная.
-- Согласен, -- кивнул он. -- Но не будем сейчас копаться
в этом, изменить эту двусмысленную ситуацию мы все равно не
можем, поскольку знакомство наше уже состоялось несколько лет
назад, а историю, как известно, не переписывают. Что сделано --
то сделано. Я всегда считался с особенностями вашего характера
и не предлагал вам овеществленных подарков даже ко дню
рождения. То, что я собираюсь вам подарить сегодня, тоже не
вещи и не деньги. Это информация. Давайте присядем, я что-то
устал.
У Насти болезненно сжалось сердце. Они гуляют всего минут
пятнадцать, а он уже устал. Как далек сейчас Денисов от того
статного, моложавого, полного сил мужчины, который в свои
семьдесят лет мог пешком отмахивать километров по десять, ни
разу не присев для отдыха. Он тяжело опустился на расчищенную
от снега скамейку. Охранники остановились справа и слева,
сохраняя дистанцию в четыре метра от Денисова. Расстояние
вполне достаточное для того, чтобы сохранить конфиденциальность
ведущегося вполголоса разговора.
-- Известно ли вам, дорогая Анастасия, что наше
правительство очень серьезно занялось вопросом укрепления
финансовой и налоговой дисциплины?
-- Известно, -- кивнула Настя. -- Это всем известно, тут
никакого секрета нет, даже постановления и указы принимаются.
Вот и чрезвычайную комиссию создали.
-- А известно ли вам, что уже создана и действует
специальная программа, направленная на борьбу с указанными
нарушениями?
-- Об этом можно догадаться. Раз есть проблема, то должна
быть и программа, направленная на ее решение. Это здравый
смысл.
-- И о содержании программы можете догадаться?
-- Вот это уже труднее, -- призналась она. -- Если бы мне
сказали, кто ее сочинял, политик, экономист или юрист, тогда я
могла бы высказывать какие-то предположения. А так...
-- Ну хорошо, не буду вас экзаменовать. Программа весьма
обширная, и в ней есть целый раздел, посвященный оперативным и
разведывательным мероприятиям.
Настя не смогла скрыть изумления.
-- Даже так? Странно, что оперативно-розыскная
общественность ничего об этом не знает. Вы не ошибаетесь,
Эдуард Петрович?
-- Анастасия, вы меня обижаете, -- укоризненно произнес
Денисов. -- Руководители программы -- люди трезвомыслящие, они
отдают себе отчет в том, что излишняя огласка сведет на нет все
их усилия. Одним из пунктов этого раздела программы является
создание сети резидентуры в финансовых и коммерческих
структурах. Для начала -- в самых крупных, но впоследствии
планируется охватить и более мелкие. Идея состоит в том, чтобы
отказаться от не оправдавшей себя вербовки источников внутри
таких структур, а вместо этого направлять туда под видом
сотрудников, а иногда и руководителей, специально обученных
людей. Людей, которые блестяще владеют оперативноэкономическим
анализом и в состоянии разобраться в финансовой документации. И
в то же время эти люди умеют правильно себя вести, соблюдать
правила конспирации и так далее. Ну, вы меня понимаете.
-- Да, конечно, -- согласилась Настя. -- Я понимаю, что вы
имеете в виду. Идея, между прочим, не нова, она уже давно
высказывалась, но никто почему-то не прислушивался.
-- Это вам показалось. Как видите, прислушались и даже
воплотили в жизнь. Но это, дорогая моя, еще не все. Другим
пунктом вышеуказанной программы предусмотрено создание
специального учебного центра, где будут готовить таких
резидентов. Учебный центр создан. Более того, первые выпускники
уже приступили к работе. Всего двадцать шесть человек по всей
России, в том числе и в Москве. Но это только присказка,
Анастасия.
-- Многообещающе, -- хмыкнула она. -- Могу себе
представить, о чем будет сказка.
-- Вряд ли, -- покачал головой Денисов. -- Сказка сама по
себе немного непонятная, но вам, я полагаю, будет любопытно ее
услышать. Вы же любите всяческие головоломки. Так вот, в
настоящее время из двадцати шести выпускников учебного центра
только двадцать пять работают на своих местах, то есть там,
куда их определили исполнители программы.
-- А где двадцать шестой?
-- О-о-о, -- загадочно протянул Денисов, -- если бы знать,
где двадцать шестой, так и головоломки не было бы.
-- И имя его, конечно, неизвестно, -- полувопросительно
сказала Настя.
-- Конечно, -- подтвердил он. -- Зато известно другое. В
том месте, куда был, если так можно выразиться, распределен на
работу двадцать шестой выпускник учебного центра, недавно
произошло ЧП. Был убит один из руководителей службы
безопасности, в прошлом -- сотрудник МВД, вышедший на пенсию.
Ну как, дорогая Анастасия, озадачил я вас?
-- Пока не очень. Не вижу, в чем тут головоломка. И не
вижу, почему этой информацией нельзя пользоваться...
Она хотела добавить: "пока вы живы", потому что именно об
этом предупредил ее Денисов в самом начале разговора, но
вовремя осеклась.
-- Я хочу сказать, что установить перечень структур по
всей стране, в которых недавно произошло такого рода ЧП, не так
уж сложно. Времени только займет много, но в целом ничего
невозможного. Тем более что не в каждой из них погибший
сотрудник был в прошлом офицером милиции. Потом выяснить, какие
работники в этих структурах в соответствующий период времени
были приняты на работу и вскоре уволились. И прояснить судьбу
каждого из них. Может быть, трудоемко, но более чем реально.
Только я не понимаю, зачем этим заниматься. Вы полагаете, что
исчезнувший двадцать шестой выпускник причастен к убийству
руководителя службы безопасности? Так могу вас уверить, те, кто
занимается этим преступлением, в первую очередь обратили
внимание на внезапно пропавшего нового сотрудника той
структуры. Они не глупее нас с вами. Вы чего-то
недоговариваете, Эдуард Петрович. Это нечестно.
Денисов долго молчал, казалось, он полностью утратил
интерес к разговору, сидел неподвижно, не сводя глаз с
пушистых, покрытых снежными шапками елок.
-- Если меня когда-нибудь попросят назвать женщин,
оставивших в моей жизни самый глубокий след, -- неожиданно
сказал он, -- я назову три имени. Первая -- Вера Александровна,
моя жена, которая прошла бок о бок со мной почти пятьдесят лет
и была мне поддержкой в самые трудные минуты. Вторая --
Лилиана, женщина, которую я искренне любил и которая так нелепо
погибла. Благодаря вам убийца был найден, я этого не забыл. И
третья -- это вы, Анастасия. Я не перестаю удивляться вам.
-- Отчего же? -- сухо спросила Настя. Ей стало почему-то
неприятно и тягостно. И мысль о том, что она якобы оставила
глубокий след в жизни матерого мафиози, совершенно ей не
льстила.
-- Вы приехали повидаться с умирающим... Да-да, не надо
меня перебивать и уговаривать, я не маленький. Вы приехали
повидаться с умирающим, более того, вы приехали к человеку,
который всегда относился к вам с доверием и теплотой и который
ни разу не сделал вам ничего дурного. Вы ведь не можете этого
отрицать, правда? Даже та неприятность по службе, которая у вас
произошла из-за контактов со мной, случилась не по моей вине.
Вы тогда попросили меня приехать в Москву и встретиться с вами,
это была не моя инициатива. Так вот, повторяю, вы сейчас
разговариваете со мной, человеком, который прекрасно к вам
относится и которому жить осталось считанные дни, и все равно
не можете избавиться от присущей вам настороженности и
недоверчивости. Вы за каждым моим словом ищете подвох. Более
того, вы разговариваете со мной как с равным, пытаетесь найти
логику в моих словах, цепляетесь за противоречия и
несостыковки. А ведь я вам не ровня, дорогая моя. У вас все
впереди, тогда как у меня впереди только операционная, из
которой я могу уже не выйти. Врачи морочат мне голову, уверяя,
что операция поможет, но в то же время честно предупреждают
меня, что я могу ее не перенести. И даже в этой ситуации вы не
проявляете снисходительности ко мне. Вы жестоки, Анастасия.
Вероятно, оттого, что еще очень молоды. Вам тридцать шесть, я
не ошибся?
-- Не ошиблись.
-- Совсем девчонка, -- грустно улыбнулся Денисов. -- Но
вы, как всегда, правы, я сказал не все. Программа, о которой
идет речь, очень дорогая, бюджетного финансирования на нее не
хватает. И руководители программы пошли на сделку с некоторыми
структурами.
-- Понятно, -- вздохнула Настя. -- Вы даете им деньги, а
они за это вас не трогают. Так?
-- Совершенно верно. Я тоже финансирую эту программу, и
взамен мне дали твердое обещание, что ни один из новоявленных
резидентов никогда и ни при каких условиях не появится на
территории моего города. Поэтому я не заинтересован в том,
чтобы, пока я жив, это гнездо разворошили. Вы меня понимаете?
Потянув за ту ниточку, которую я вам только что дал, вы с вашей
хваткой и упрямством в конце концов доберетесь и до учебного
центра, и до организаторов и руководителей программы. И тогда
могут начаться перетряски всякого рода, в том числе сменится
аппарат исполнения программы, а также источники финансирования.
И я уже не смогу быть уверен в том, что мне снова удастся
договориться о взаимовыгодном перемирии с государством. Если же
я умру, другое дело.
"Он умрет, -- вдруг отчетливо поняла Настя. -- Он ни на
что не надеется и готов к концу. Именно поэтому он и рассказал
мне все это. Если бы в нем теплилась хоть капля надежды, он ни
за что не дал бы мне эту информацию. Вероятно, он знает о своей
болезни куда больше, чем окружающие. И на бессмысленную с его
точки зрения операцию согласился только для того, чтобы не
расстраивать близких. Пусть тешат себя иллюзиями. Но если я
ошибаюсь и он надеется выкарабкаться, то, выходит, Денисов
считает меня полной идиоткой. Потому что только полному идиоту
можно доверять такую информацию и быть уверенным, что тот не
воспользуется ею исключительно из доброго отношения. Неужели он
так высоко оценивает степень своего влияния на меня и думает,
что я никогда не сделаю ни полшага ему во вред?"
-- Эдуард Петрович, простите за вопрос, вы давно болеете?
-- спросила она неожиданно.
Денисов медленно повернул к ней свою крупную седовласую
голову и внимательно посмотрел прямо в глаза. В этот момент
Настя подумала, что он видит ее насквозь и смысл бестактного
вопроса ему предельно ясен. Так оно и оказалось.
-- Нет, дорогая моя, болею я всего четыре месяца. Вы сами
видите, во что за эти четыре месяца я превратился. Болезнь
прогрессирует очень быстро. Если не делать операцию, то жить
мне осталось совсем немного. Может быть, всего несколько
недель.
-- Но если операция пройдет успешно?
-- Перестаньте. -- Он поморщился и снова сел прямо,
уставив неподвижный взгляд на пушистые елочки. -- Неужели вы
верите в это? За четыре месяца организм настолько прогнил, что
сердце не выдержит даже двухчасового наркоза. Я с каждым днем
слабею, чувствую себя все хуже и хуже, и это означает, что
метастазы ползут в разные стороны с огромной скоростью. Их уже
ничто не остановит. Вы меня простите, Анастасия, я знаю, вам
куда легче было бы разговаривать со мной в другом тоне и в
другом ключе, поддерживать во мне надежду и слушать, как я
строю планы на будущее. По крайней мере вам было бы понятно,
что и как нужно говорить. А общаться с человеком, который
знает, что скоро умрет, и даже пытается это обсуждать, очень
тяжело. Но я слишком высоко ценю вас, чтобы обманывать, тем
самым вынуждая вас притворяться и, в свою очередь, обманывать
меня. Я вам не настолько близок, чтобы вы убивались по мне, как
будет убиваться тот же Толя Старков, не говоря уж о моей семье.
Вам я могу сказать все как есть на самом деле и не пытаться вас
щадить. Я не жилец. Поэтому и рассказал вам про программу.
-- Зачем? Зачем вы мне это рассказали? Чего вы
добиваетесь?
-- Ну, например, хочу, чтобы вы знали об этом. Просто так,
без всяких условий. Может быть, это поможет вам в работе, когда
вам покажется, что вы чего-то не понимаете.
-- Вы опять недоговариваете.
-- Да... Вы снова правы. Я еще не все сказал, но не
потому, что испытываю вас на сообразительность, поверьте мне. Я
долго готовился к нашему разговору, но к моменту вашего приезда
так и не ответил сам себе на главный вопрос. Поэтому сейчас все
еще мучительно пытаюсь найти ответ.
-- И не находите?
-- Нет, не нахожу. Хотя думаю об этом все четыре месяца, с
тех самых пор, как понял, что семимильными шагами двигаюсь к
краю. Люди самонадеянны и редко задумываются о том, что будет,
когда их не станет. Нам кажется, что мы будем жить вечно и
никогда не умрем. А потом вдруг оказывается, что это не так. И
все чаще приходится думать о перспективе собственного
отсутствия в той жизни, которая будет продолжаться уже без нас.
Сначала все кажется предельно ясным, и на вопрос, какой же
будет эта жизнь, самый первый ответ: "Это будет жизнь без нас".
Некоторые таким ответом и ограничиваются. А некоторые, прожевав
и переварив эту неприятную мысль, переходят к следующему этапу
и говорят себе: "Ладно, я понял, что это будет жизнь без меня.
Но все-таки какой она будет, хорошей или плохой? И волнует ли
меня, какой она будет?" Вот на этот вопрос я и ищу ответ. Я
пытаюсь понять, безразлична мне эта чужая жизнь, в которой меня
уже не будет, или нет.
-- И к чему вы склоняетесь?
-- Не знаю. Не могу решить. Слишком многое положено на
чаши весов. В том числе и благополучие людей, которых я мною
лет поддерживал и которых не имею права бросить на произвол
судьбы.
-- Вы хотите, чтобы я побыла с вами до тех пор, пока вы не
примете решение?
-- Да. Я этого хочу. Но не смею просить вас об этом.
Сегодня воскресенье, у вас день законного отдыха и наверняка
есть какие-то свои планы. И потом, не очень-то радостно
коротать время в обществе умирающего старика. Вы, наверное,
замерзли и проголодались? -- внезапно сменил он тему.
-- Нет, что вы, -- вежливо ответила Настя, хотя и в самом
деле ужасно замерзла и хотела есть.
-- Не лгите, -- рассмеялся Денисов. -- По глазам вижу, что
это неправда. Пойдемте-ка ко мне в палату и устроим прощальный
обед. Да не смотрите вы на меня как на покойника! Я пока еще
жив и, осознавая малоприятную перспективу, хочу то, что
осталось, прожить в радости и удовольствии. Пойдемте, пойдемте.
Он с трудом встал со скамейки и снова оперся на Настану
руку. Теперь Эдуард Петрович шел еще медленнее, и несколько
десятков метров, отделявших их от входа в больничный корпус,
они преодолевали так долго, словно каждый шаг требовал
неимоверных усилий. В палате, больше похожей на номер люкс в
дорогой гостинице, Денисов разделся, и, когда остался в
спортивном костюме, Настя с ужасом увидела, как он исхудал.
Кожа до кости. А ведь был таким статным и широкоплечим...
Палата у Денисова и впрямь была особая, не для рядовых
больных. Это скорее даже были апартаменты. Вероятно, при
советской власти здесь лежали члены правительства и Политбюро
ЦК, а теперь, когда все переводится на коммерческую основу,
сюда могли положить любого, кто обладает соответствующими
суммами денег. Апартаменты состояли из трех комнат: спальни,
гостиной и кабинета. Предполагалось, по-видимому, что
высокопоставленные пациенты будут не только поправлять
здоровье, но и принимать посетителей и работать над важными
документами, определяющими судьбы страны.
Они расположились в гостиной, а вошедшие следом за ними
охранники тут же принялись накрывать на стол. Из стоящего в
углу комнаты холодильника появились тарелки с копченой
осетриной и мягким сыром, вазочки с икрой, фрукты.
-- Приступим, -- весело заявил Денисов. -- Но не
увлекайтесь, впереди еще горячее.
-- Кстати, как поживает ваш знаменитый повар? -- спросила
Настя.
-- Алан? Сами увидите. Я привез его с собой. Мне, как вы
понимаете, разрешают даже здесь держать своего повара. Те, что
мне предложит больничная кухня, заведомо неприемлемо. Кроме
того, меня навещает довольно много людей, а я привык быть
хлебосольным хозяином. Алан ночует у друзей неподалеку отсюда,
а с утра до позднего вечера находится клинике.
Насте показалось, что настроение у Эдуарда Петровича
поднялось, даже глаза заблестели. Он начал рассыпать
комплименты, рассказывать анекдоты и разные забавные случаи из
своей жизни. Вскоре появился Алан, маленького роста крепыш с
большим животом и окладистой бородой, похожий на веселого
доброго гнома. Настю он сразу узнал и заулыбался во весь рот,
сверкая золотыми коронками.
-- Рад видеть вас, рад видеть, -- приговаривал он,
раскладывая на блюде приготовленные по-особому овощи, -- а я-то
все голову ломал, для кого Эдуард Петрович такой стол с утра
заказал. Мужчины больше мясо предпочитают, а вы любите рыбу и
овощи, я помню.
-- Анастасия, вы совершенно очаровали всю мою команду, --
шутливо поддел Денисов. -- Вы только подумайте, за три с лишним
года Алан не забыл ваших кулинарных пристрастий. Это о
чем-нибудь да говорит! А Толя Старков, как мне кажется, к вам
неровно дышит.
-- Ну что вы, -- смутилась Настя, -- вам показалось.
Анатолий Владимирович Старков был в команде Денисова
начальником контрразведки. Если отвлечься от правовых реалий,
то он импонировал Насте своим спокойствием и деловитостью, а
также тем, что был одним из немногих людей, которые не считали
женщину, работающую в уголовном розыске, экзотическим
недоразумением.
-- Да нет, дорогая моя, не показалось. Открою вам
маленький секрет. Когда я собирался просить вас помочь в
поисках преступника, который убил мою Лилиану, Толя меня сильно
отговаривал.
-- Вот как? Он сомневался, что я смогу вам помочь?
-- Ни в коем случае. Он никогда не сомневался в ваших
способностях. Он, видите ли, опасался, что я этим поставлю вас
в неудобное положение. Очень просил меня, чтобы я вас не
трогал.
-- И из одного этого вы сделали вывод, что Анатолий
Владимирович ко мне неравнодушен? Он просто деликатный человек,
вот и все.
-- Конечно, -- хмыкнул Денисов, -- а я, выходит, совсем
неделикатный. Вы бы слышали, с каким придыханием он произносит
ваше имя. Ладно, все это чепуха, болтовня стариковская.
Расскажите мне лучше, как ваша семейная жизнь протекает.
-- Протекает своеобразно, -- засмеялась Настя. -- В данный
момент я одна, муж в Штатах, лекции читает по высшей
математике.
Они болтали легко и непринужденно, словно не стояли рядом
тяжелая болезнь и близкий конец. После горячего Алан подал
Насте кофе, а Денисову -- его любимый коктейль из молока с
яблочным соком. За окном быстро темнело, день клонился к
вечеру, а Денисов все не отпускал Настю, находя новые и новые
темы для разговора. Несколько раз заходил врач и с
удовлетворением отмечал, что больной накануне операции бодр,
весел и не нервничает. Наконец Эдуард Петрович перешел к
главному.
-- Вернемся к программе, -- сказал он, резко оставив
шутливый тон. -- Я понял, что мне все-таки небезразлично, что
произойдет в моем городе после того, как меня не станет. Не
буду излишне повторяться, вы прекрасно знаете, что мы оказываем
нашему городу огромную спонсорскую помощь, на мои деньги
ремонтируются школы и покупаются лекарства и оборудование для
больниц, строятся дороги, осуществляются социальные программы,
идет поддержка малоимущих и так далее. Если пострадают те
структуры, которые в моем городе работают и приносят доход,
пострадает в первую очередь население. Поэтому я хотел бы
максимально обезопасить свое детище, хотя бы на какой-то
период, пока городской бюджет не окрепнет должным образом. И я
прошу вас, Анастасия, вот о чем. Если вы сами соберетесь
тронуть то, что связано с программой, предупредите тех, кто
останется после меня. Того же Толю Старкова. Я не могу и не
хочу просить вас о том, чтобы вы вообще не лезли в это. Но по
крайней мере предупредите, чтобы мой город не остался
беззащитным перед внезапными изменениями в отношениях с
государством.
"Не могу и не хочу просить! Очень интересно. Почему же
это, Эдуард Петрович? -- мысленно спросила его Настя. -- Потому
что это пойдет вразрез с моим служебным долгом? Или есть еще
какая-то причина?"
-- Эдуард Петрович, я не понимаю вашей озабоченности, --
осторожно сказала она вслух. -- Государственная программа --
это государственная программа, не больше и не меньше. Это же не
преступная организация, и в этой деятельности я не вижу
абсолютно ничего незаконного. Напротив, она направлена на
защиту правопорядка и борьбу с нарушениями закона. Почему вы
думаете, что я захочу влезть туда и, как вы сами недавно
выразились, разворошить гнездо? Мне там совершенно нечего
делать.
-- Боюсь, дорогая моя, что тут вы ошибаетесь, -- очень
серьезно ответил Денисов. -- Дай Бог, чтобы я оказался не прав,
но мне интуиция подсказывает, что с этой программой что-то
нечисто.
"Как же, интуиция, -- прокомментировала про себя она. --
Не интуиция, а конкретная информация вам что-то подсказывает.
Но вы не хотите говорить, чтобы, как выражаются оперативники,
не спалить источник".
-- Что именно? -- невинно спросила Настя.
-- Сам не знаю. Но запашок есть. Вернемся к тому, о чем мы
с вами говорили в парке. Двадцать шестой выпускник никуда не
пропал, в том смысле, что его не нужно искать. Он был переведен
в другую структуру, а через несколько дней умер.
-- Сам? Или ему помогли?
-- И еще как помогли. Подозреваю, что у вас он числится
потерпевшим, чье убийство пока не раскрыто.
-- Значит, ваши намеки на связь двадцать шестого
выпускника с убийством руководителя службы безопасности были
просто блефом? Вы хотели посмотреть, попадусь ли я на такую
дешевую приманку? Стыдно, Эдуард Петрович.
-- Погодите, Анастасия, я еще не все сказал. Двадцать
шестой выпускник не убивал руководителя службы безопасности.
Это я могу сказать вам совершенно точно.
-- Может, и истинного убийцу назовете?
-- Нет, вот этого не могу. Не знаю.
-- Откуда же такая уверенность в его непричастности?
-- Из календаря. Двадцать шестой был убит раньше. Примерно
недели на две-три. Так что сами видите... -- Денисов развел
руками.
-- Значит, связи между двумя убийствами нет?
-- Связь есть. Есть, Анастасия. Это единственное, что я
могу сказать вам совершенно точно. И не спрашивайте, откуда я
это знаю. Поэтому утверждаю: если в результате осуществления
государственной программы возникает связь между двумя
убийствами, эта программа дурно пахнет. С ней что-то не так. Я
вас убедил?
-- Пока нет. Но я подумаю.
-- Еще раз прошу вас: если в результате ваших раздумий вы
придете к определенным выводам, не сочтите за труд сообщить
моим людям.
-- Эдуард Петрович, а зачем вы мне все это рассказали? Я
уже спрашивала вас, но ваш ответ меня не убедил. Вы могли бы
промолчать, и я ничего не узнала бы. Если с программой
действительно что-то не так, то своим рассказом вы увеличили
риск возникновения той ситуации, которой вы сами опасаетесь.
-- Что ж, дорогая моя, придется признать, что и на пороге
смерти я пытаюсь соблюсти свои интересы. Я хочу заключить с
вами сделку. Такую сделку, которую я не могу заключить ни с кем
другим.
-- Вы меня пугаете, -- шутливо отозвалась Настя. -- Вас
послушать, так я единственный человек в милиции, с которым
можно заключать сделки, иными словами -- подкупить. Вы хотите
меня обидеть?
-- Никогда в жизни. Я скорее умру, чем обижу вас. Впрочем,
я действительно скоро умру... Все-все-все, больше не буду о
грустном, -- торопливо добавил он, видя, как мгновенно
помрачнело ее лицо. -- Так вот, вернемся к сделке. Не буду
скрывать, мне выгодно участвовать в финансировании программы и
получать взамен гарантии собственной безопасности. Но я не имею
права закрывать глаза на то, что программа скорее всего порочна
или безнравственна, а то и преступна. Значит, рано или поздно
это выплывет наружу, и крутые перемены в реализации программы
неизбежны. Далее наступают те самые последствия, которые мы уже
обсудили. Но если перемены наступят в результате действий
кого-то другого, а не вас, Анастасия, мои люди не будут
предупреждены. Поэтому я сделал все возможное для того, чтобы
вы при желании и при наличии к тому оснований успели раньше
других. Повторяю, я дал вам информацию, которая позволит вам
уже сегодня начать выяснять, существуют ли для моих подозрений
реальные основания. Наверняка найдется кто-то еще, кто, может
быть, случайно потянет за ниточку и размотает весь клубок.
Нужно только, чтобы он эту ниточку нащупал. Это ведь вопрос
времени. И я предпочитаю, чтобы ниточка оказалась в ваших руках
раньше, чем в руках кого-либо другого. Может быть, мои
подозрения беспочвенны, и я буду искренне рад, если это так.
Хотя и уверен, что я прав. Но в любом случае я надеюсь, что
смогу положиться на ваше честное слово и знать, что на мой
город не обрушатся внезапные неприятности.
-- Вы заранее уверены в том, что я вам это слово дам?
-- Вы не откажете умирающему.
Он сказал это так серьезно и просто, что у Насти слезы
навернулись на глаза. Денисов поднялся из-за стола и пересел в
мягкое глубокое кресло в углу комнаты.
-- Вот теперь я действительно все сказал. Не смею больше
настаивать на том, чтобы вы мучились в моей компании. Простите,
Анастасия, я в самом деле устал, а завтра у меня тяжелый день.
И еще одна просьба. Если я останусь жив до завтрашнего
мероприятия, не навещайте меня, пока я сам не попрошу об этом.
Договорились?
Она молча кивнула и стала натягивать куртку. Эдуард
Петрович не встал, чтобы помочь ей одеться, и это красноречивее
всего показало, как он ослабел. Никогда великий Эд Бургундский,
как называли его приближенные, не позволил бы себе быть
невежливым по отношению к даме.
Previous Home Next