Previous Home Next
x x x
Генерал открыл ей дверь в спортивном костюме. Он был
сухощавым и подтянутым и всегда выглядел намного моложе, чем
был на самом деле. Возраст выдавали только поредевшие волосы и
морщины, зато желтые тигриные глаза умели превращаться в
расплавленное золото, когда Ивану Алексеевичу хотелось быть
обаятельным и расположить собеседника к себе. Генерал помог
Насте раздеться и указал жестом на кухню.
-- Прошу извинить, заранее не готовился к вашему визиту,
поэтому ужин совсем скромный.
-- Ничего, я не голодна. Мне бы только сесть где-нибудь в
уголке, -- пробормотала Настя.
Заточный уселся напротив гостьи за стол и внимательно
посмотрел на нее.
-- Вы плохо выглядите, -- заметил он. -- Не болеете?
-- Нет.
-- Вам надо снова начать гулять со мной по выходным. Вы
совсем разленились, Анастасия, это не дело.
-- Иван Алексеевич, ну почему все так заботятся о моем
физическом здоровье! Мама мне каждый день на мозги капает,
чтобы я правильно питалась, вы требуете, чтобы я гуляла и
дышала воздухом.
Она не сумела сдержаться, и слова прозвучали раздраженно и
нервно, но генерал, судя по всему, не обиделся.
-- А что вы видите в этом неправильного? -- насмешливо
спросил он.
-- Да нет, все правильно, только почему-то никто не
проявляет заботы о том, чтобы у человека на душе было спокойно,
все больше о желудке беспокоятся. Не обращайте внимания, Иван
Алексеевич, это я просто так ворчу, от плохого настроения. А
где Максим?
-- Уехал с друзьями в дом отдыха, на лыжах кататься.
-- А учеба? -- удивилась она.
-- Какая учеба, Настенька? Он уже студент, у них каникулы
до десятого февраля.
-- Ох, простите, -- она виновато улыбнулась, -- я забыла,
все никак не привыкну к тому, что он уже не школьник.
Заточный поставил на стол хлеб, бутылку с кетчупом,
тарелку с квашеной капустой.
-- Сейчас картофель сварится, потерпите еще чуть-чуть.
Кстати, почему вы не идете домой? Где ваш муж?
-- В Америке. В прекрасной далекой Америке, вожделенной
для девяноста процентов наших соотечественников.
-- Что за сарказм? -- удивился генерал. -- Вы что-то
имеете против Америки?
-- Ничего. Ровным счетом ничего. Но и "за" тоже ничего
нет. Поэтому я просто не понимаю, что там хорошего и почему все
так туда стремятся. Меня, например, туда калачом не заманишь.
Тоска зеленая. И все чужие вокруг.
-- Анастасия, я вас не узнаю сегодня. Вы сами на себя не
похожи. Что с вами? Я, в общем-то, догадываюсь, что вы пришли
ко мне не потому, что голодны, а дома у вас нет еды. Вас что-то
гнетет, вы хотите что-то обсудить со мной, так что же вас
удерживает? Говорите. Вы ведь для этого пришли, а не для того,
чтобы съесть в моем скучном обществе отварную картошку с
квашеной капустой, правда?
-- Правда. Я действительно хочу поговорить с вами, но у
меня язык не поворачивается.
-- А вы не бойтесь. Тем более и картошка уже сварилась,
сейчас начнем есть, и дело легче пойдет.
Он ловко слил воду в раковину, подсушил картофель и
выложил его на большое плоское блюдо.
-- Накладывайте себе сами, капустку берите, это мы с
Максимом заквашивали, она в этот раз замечательно получилась.
Может, вы выпить хотите?
-- Нет, спасибо.
Настя положила себе на тарелку две дымящиеся картофелины и
начала машинально разминать их вилкой, уставившись на едва
заметное пятнышко на зеленовато-голубой клеенке, которой был
покрыт кухонный стол. Есть ей не хотелось, но приличия
требовали, чтобы она хотя бы сделала вид, что ужинает вместе с
хозяином.
-- Иван Алексеевич, помнится мне, вы как-то говорили, что
если я надумаю сменить место работы, то могу рассчитывать на
вашу службу, -- наконец начала она, собравшись с духом.
-- Говорил. Могу и сейчас повторить. А что, у нас с вами
есть повод вернуться к этому разговору?
-- Есть. Возьмите меня к себе. Пожалуйста, -- добавила она
вдруг жалобно и тихо заплакала.
Заточный молча встал и вышел из кухни. Настя поняла, что
он не терпит женских слез, и постаралась успокоиться, кляня
себя в душе за слабость и несдержанность. Но попытки перестать
плакать привели лишь к тому, что слезы потекли еще сильнее, а
горло свело судорогой. Она подошла к раковине, включила
холодную воду и выпила залпом целый стакан, потом плеснула из
пригоршни себе в лицо. Постепенно горло разжалось, слезы
перестали катиться по лицу. Она вытерлась кухонным полотенцем,
снова села за стол и закурила. И почти сразу же появился
Заточный. Вероятно, уловив запах дыма, он понял, что гостья уже
не рыдает.
-- Вы успокоились? -- сухо спросил он. -- Мы можем
продолжать разговор?
-- Извините, Иван Алексеевич, я постараюсь держать себя в
руках.
-- Буду очень признателен. Так что у вас произошло?
Гордеев ушел, пришел новый начальник, и вы с ним успели
поссориться?
-- Мы не ссорились... Хотя можно и так сказать. Во всяком
случае, увольнением он мне уже пригрозил. Но в одном вы правы,
я действительно не могу и не хочу с ним работать. И я очень
хорошо помню, как вы сказали мне: если вы, Анастасия, надумаете
менять место работы, дайте мне слово, что о моей службе вы
подумаете в первую очередь. Я тогда дала вам слово и вот хочу
его сдержать.
-- Значит, дело только в этом? -- усмехнулся генерал. --
Вы вовсе не хотите у меня работать, вы просто пытаетесь быть
честной и сдержать данное когда-то слово? Похвально. Я ценю
вашу обязательность. Только почему все это надо было
сопровождать слезами?
-- Простите. Наверное, я устала, да и грипп перенесла на
ногах, нервы не выдерживают напряжения. Кажется, я напрасно
пришла к вам. Извините за беспокойство.
Она сделала попытку встать, но Заточный быстрым движением
усадил ее обратно.
-- Не играйте со мной в игры пятнадцатилетних подростков,
Анастасия. Ах, мне так плохо, я пришла, ты меня не понял, я
хочу побыть одна, мне лучше уйти, не удерживай меня, я хочу
умереть. Это только в юности выглядит многозначительно и очень
якобы по-взрослому, все подростки проходят через синдром
Чайльд-Гарольда, а в вашем возрасте это уже больше смахивает на
бабскую истеричность. И поскольку я знаю вас достаточно хорошо,
чтобы поверить в то, что вы можете превратиться в истеричку,
мне приходится делать вывод о том, что вы пытаетесь что-то
скрыть от меня. Я вовсе не претендую на то, чтобы стать
поверенным ваших сердечных тайн, они мне не нужны и
неинтересны. Но если вы пришли ко мне, стало быть, вы хотели о
чемто поговорить, а теперь вдруг передумали. Согласитесь, я не
был бы старым сыщиком, если бы пропустил такую более чем
странную ситуацию мимо себя. Мы с вами, если вы не забыли, уже
проходили через тяжелую эпопею взаимного недоверия и
подозрительности, но зато потом, когда все осталось позади, у
нас с вами больше нет поводов не доверять друг другу. Так что
вас удерживает от разговора?
Настя подавленно молчала. Она полностью признавала правоту
генерала, но в то же время никак не ожидала, что он станет
разговаривать с ней в таком тоне. Они были знакомы почти два
года, и ни разу за все это время Иван Алексеевич не был с ней
так сух, холоден и резок. Чем она провинилась перед ним?
Неужели только тем, что расплакалась? Дура, зачем она пришла к
нему! Надеялась на доверительный душевный разговор, на
моральную поддержку, а что вышло? Только хуже. Ну почему она
такая нескладная, ну почему у нее все идет наперекосяк!
-- Не надо смотреть на меня глазами больной собаки, не
надейтесь вызвать у меня жалость, -- продолжал Заточный. -- И
прошу не обижаться на меня за резкость, я -- мужчина, и могу
быть вам только другом. Не пытайтесь сделать из меня подружку.
Я не гожусь на роль наперсницы и не стану выпытывать у вас
причину ваших страданий, чтобы потом вместе с вами ее долго и
нудно жевать, поливая соплями и слезами. Или вы честно
рассказываете мне, что довело вас до состояния, близкого к
нервному срыву, или вы уходите, а я остаюсь с убеждением, что
вы мне не доверяете, стало быть, на нашей дружбе можно ставить
крест. Выбирайте.
Ей показалось, что она участвует в какой-то чудовищной
пьесе, сюжет которой не имеет ничего общего с ее, Насти
Каменской, настоящей жизнью. Почему она сидит в этой чужой
квартире, в квартире совершенно чужого ей человека, крупного
руководителя из министерства? Зачем она пришла сюда? Чего
хотела, чего ждала? На что надеялась? На то, что генерал
Заточный начнет вытирать ей слезы, утешать и успокаивать? Он
только что ясно дал ей понять, что этого не будет. Но ведь она
на это и не рассчитывала. Она очень надеялась на то, что
разговор с отчимом позволит ей обрести трезвый взгляд на
ситуацию, и так и получилось, по крайней мере полтора часа,
проведенных в пути от дома родителей до своей квартиры, она
была почти спокойной, и принятое решение уйти из отдела уже не
казалось ей ужасным, трусливым и постыдным. Но потом случилось
то, что случилось, и все сказанное Леонидом Петровичем
мгновенно потеряло всю ценность, вескость и убедительность.
Грош цена советам и суждениям, если они исходят от человека,
замешанного... У нее не хватило душевных сил даже мысленно
закончить фразу. И без того все понятно. Она шла к Заточному,
чтобы снова посоветоваться: уходить или не уходить. А он
встретил ее в штыки, словно ушат ледяной воды на нее вылил.
Почему? Что она такого сделала?
Внезапно ее охватила яростная решимость. Ну и пусть, пусть
она сейчас поссорится с генералом. Да, она дорожила этой
дружбой, более того, был момент, месяца за два до свадьбы с
Лешкой, когда она почти влюбилась в Ивана Алексеевича, да, этот
человек ей небезразличен, он много раз помогал ей, но сейчас ей
так больно и плохо, что все остальное по сравнению с этой болью
кажется мелким и не серьезным.
И даже разрушить дружбу с Заточным ей сейчас не страшно.
Что он ей сказал? Что у нее есть только два пути, и предложил
ей выбирать? Ладно, пусть так.
-- А если я предложу вам самому выбрать? -- сказала она,
вскидывая голову. -- Не хочу навязывать вам свое решение. Вы
сами что предпочитаете, чтобы я рассказывала или чтобы ушла?
Выбор за вами, товарищ генерал.
Заточный рассмеялся, и его желтые тигриные глаза вмиг
осветили все вокруг, растопив лед и согрев Настю своим теплом,
как два маленьких солнышка.
-- Ну наконец-то! Наконец-то я вижу ту Анастасию, которую
я знаю и люблю. А я уж было решил, что больше никогда вас не
увижу, что вы переродились и стали скучной, плаксивой
неуверенной в себе девицей. Но нет, вы снова вместо жалкой
улыбки показываете хищный оскал. Это радует. Итак, я жду ваш
рассказ.
Настя тоже улыбнулась в ответ, ей стало на мгновение легко
и радостно, даже оглушающая боль, казалось, притупилась.
-- Да нечего особенно рассказывать, Иван Алексеевич. Я
хочу уйти из отдела, мне действительно не сработаться с новым
начальником. Но меня грызет чувство стыда. Надеюсь, вам не надо
объяснять, в связи с чем. Вот, собственно, и все.
-- Ну, вы меня удивляете, Анастасия, -- развел руками
Заточный. -- Я ничуть не склонен преувеличивать степень
собственного влияния на вас. Проще говоря, я отдаю себе отчет,
что я -- далеко не главный и не первый советчик и друг в вашей
жизни. С мужем понятно, вы сами сказали, что он в отъезде, но у
вас же есть муж матери. Вы всегда так отзывались о нем! Почему
же вы не пришли со своими сомнениями к нему? Тоже стыдитесь?
-- Да, -- соврала она и почувствовала, что краснеет. -- То
есть нет. Тут другое. Я говорила с ним.
-- Да? И что он вам посоветовал?
-- Сказал, что я вполне могу уходить, ничего постыдного в
этом нет. Даже прикидывал, куда бы мне перейти.
-- И что вас не устроило в его советах? Почему вы пришли
ко мне?
-- Боюсь, что Леня не вполне объективен. Как любой отец.
Он хочет, чтобы мне было лучше.
-- Понятно. Сколько времени вы работаете с новым
начальником?
-- Месяц. Второй пошел.
-- И уже готовы поднять лапки кверху? Не похоже на вас.
-- Сама знаю. Потому и стыдно.
-- Хорошо, хорошо, не буду, раз сами все понимаете. Я бы
хотел, чтобы вы работали у меня, это само собой. Но у меня
сейчас нет ни одной вакансии.
-- Значит, не судьба, -- вздохнула она.
Радостное ощущение, вспыхнувшее в ней вместе с солнечной
улыбкой генерала, потухло, и боль снова заполнила все ее
существо.
-- Буду уходить к кому-нибудь другому. А хотелось к вам.
Жаль.
-- Не торопитесь, -- остановил ее Заточный. -- Вы же не
ребенок, Анастасия, неужели вы не потерпите два-три месяца?
Где-то в апреле--мае у меня появится вакансия, один сотрудник
уйдет на пенсию, и я вас с удовольствием возьму. Ну как?
-- Нет, -- она отрицательно покачала головой, -- мне
столько не вытерпеть. Я с ума сойду. Для меня каждое утро --
эта пытка, потому что нужно заставить себя идти на работу, к
Мельнику. Я измучилась, Иван Алексеевич, я больше не могу.
Сейчас я готова уйти куда угодно, хоть в посудомойки, только
чтобы никогда не встречаться с Мельником.
-- Если вам хоть сколько-нибудь интересно мое мнение, --
жестко произнес генерал, -- то имейте в виду: я вас не одобряю.
Вы занимаетесь серьезной тяжелой работой, для которой нужно
иметь крутой характер. Если вы сейчас проявите слабость и
быстро сдадитесь, ваши акции сильно упадут в моих глазах. И я
еще очень подумаю, брать ли вас к себе. И могу вас заверить,
точно так же будут думать и другие начальники, к которым вы
станете проситься на работу. Если они, конечно, хорошие и
толковые руководители. А если они так не подумают, это будет
означать, что они плохие начальники и работу своего
подразделения организуют плохо, набирают лишь бы кого, только
бы дырки заткнуть. Вы сами-то захотите у такого работать?
-- Иван Алексеевич, я умом признаю вашу правоту, но ничего
не могу с собой поделать. Классический случай, когда ум с
сердцем не в ладу.
-- Плохо. Вы -- оперативный работник, вы не имеете права
на эмоциональный раздрызг. Я уж не говорю о том, что вы не
имеете права ни на слабость, ни на трусость. И не смейте мне
говорить о том, что вы женщина. Вас никто на аркане в уголовный
розыск не тянул, вы пришли сами и должны были понимать, во что
ввязываетесь. Короче, Анастасия, если вам нужен мой совет по
поводу "уходить--не уходить", то я считаю, что вы должны
остаться. Если же совет вам не нужен и ваше решение твердо, то
единственное, что я могу вам предложить, это подождать, пока у
меня освободится вакансия. Это около трех месяцев. И если
позволите, совет я вам все-таки дам: потерпите, убедитесь в
том, что ваше решение правильно, и не уходите никуда, кроме
моей службы, дождитесь, пока у меня появится место для вас.
-- Спасибо, -- пробормотала Настя и потянулась за стоящей
на полу сумкой.
Все ясно, все сказано. Пора уходить. Ноги и руки плохо
слушались ее, как и все последние дни, она с трудом двигалась,
плохо видела пол у себя под ногами и все время боялась
споткнуться. Генерал не стал больше удерживать ее, вышел следом
за ней в прихожую и подал куртку. Но прежде чем открыть дверь,
остановился.
-- Вы прислушаетесь к моему совету? Подождете, пока я
смогу взять вас к себе?
Она молча пожала плечами. Как она могла что-нибудь обещать
ему, когда не знала, что принесет ей завтрашний день?
-- Меня такой ответ не устраивает, -- настойчиво сказал
Заточный. -- Я хочу услышать более вразумительный ответ. Три
месяца, Анастасия, только три месяца, но зато вы будете
работать у начальника, с которым у вас не будет проблем. Если
вы поторопитесь, вы рискуете попасть к такому же Мельнику, от
которого столь поспешно сбегаете.
-- Я не хочу вас обманывать, Иван Алексеевич, я ничего не
могу вам обещать. Я просто не знаю.
-- Чего вы не знаете?
-- Ничего. Ничего я не знаю! Ничего!
Она пулей выскочила из квартиры генерала, с трудом
сдерживая вновь подступившие слезы. Заточный жил на
одиннадцатом этаже, но Настя не стала ждать лифта, а побрела
вниз по темной лестнице, держась за перила, всхлипывая и
свободной рукой отирая слезы с лица. Ей было очень больно и
очень плохо.
Previous Home Next