Previous Home Next
x x x
Звонок в дверь застал ее врасплох. Настя недавно пришла с
работы, в очередной раз выдержала борьбу с собственным
отвращением к еде и заставила себя что-то сгрызть и теперь
готовилась залезть под горячий душ. Она никого не ждала. "Не
открывать? -- мелькнула мысль. -- Ничего хорошего внезапные
вечерние визиты обычно не приносят. Впрочем, это может быть
просто соседка".
Настя посмотрела в глазок и тут же открыла дверь. На
пороге стоял отчим в большой сумкой в руках.
-- Папа?
Она отступила на шаг, пропуская его в квартиру и стараясь
скрыть охвативший ее ужас. Как вести себя с ним? После того
вечера, когда она все поняла про него, Настя разговаривала по
телефону только с матерью, которая исправно звонила каждый
вечер. Вряд ли ей удастся справиться с нервами и не выдать
себя, Леонид Петрович знает ее как облупленную, и что тогда?
Выяснять отношения? Задавать вопросы, которые нормальная дочь
никогда не позволит себе задавать любимому отцу? Как быть? И
вообще, зачем он явился?
-- Извини, я без звонка, -- добродушно произнес Леонид
Петрович. -- Ты одна?
-- Конечно. Лешки же нет, а гостей я так поздно не
приглашаю. Что случилось, папа?
-- Ничего. Привез тебе продукты. Мама уверена, что ты
опять голодаешь, но понимает, что заставить тебя приехать к нам
вряд ли удастся.
-- Раздевайся.
Отчим снял куртку и ботинки, вытащил Лешкины домашние
тапочки.
-- Угости отца чаем, ребенок, -- сказал он, проходя на
кухню.
Настя включила чайник и принялась выгружать из сумки
продукты. Руки у нее дрожали, и она боялась, что Леонид
Петрович это заметит. Выяснять отношения с ним она не
собиралась и с горечью думала о том, что впервые за всю свою
жизнь не чувствует себя рядом с ним легко и спокойно. Неужели
ей теперь всегда придется жить с этим грузом на сердце?
-- Что происходит, ребенок? -- спросил он, пытливо глядя
на нее.
-- Ничего, -- лицемерно ответила она. -- А что должно
происходить?
-- Не ври отцу. Мама уверяет, что с тобой что-то
происходит. Она разговаривает с тобой каждый день, и ты ей не
нравишься.
-- И она прислала тебя посмотреть, не поселился ли у меня
в квартире любовник, пока муж за границей?
-- Грубо, ребенок, -- укоризненно покачал головой Леонид
Петрович. -- Мы с мамой никогда не лезли в твою личную жизнь.
Но ей кажется, что настроение у тебя с каждым днем все хуже и
хуже. Не думай, что если ты ничего ей не рассказываешь, то она
ничего не замечает. Она -- твоя мать, и чувствует такие вещи по
голосу, ей никакие рассказы не нужны. Так что происходит с
твоим настроением?
-- Папа, мне скоро тридцать семь, ты не забыл? Я работаю,
и жизнь у меня не так чтобы очень простая и легкая. Может у
меня быть плохое настроение, или я обязана триста шестьдесят
пять дней в году веселиться и радоваться жизни? Ей не удалось
скрыть раздражение, и ответ прозвучал резко. Даже слишком
резко.
-- Значит, не хочешь рассказывать, -- констатировал отчим.
-- Твое право. Не беспокойся, я не буду тебя терзать. Выпью чаю
и поеду. Ты жива, здорова, так и доложу маме, это ее успокоит.
Кстати, что ты решила с переходом на другую работу?
-- Буду переходить, -- Настя пожала плечами. -- Что тут
думать? С Мельником мне все равно не работать, не получается у
меня.
От нервного напряжения ее зазнобило, да так сильно, что
буквально начало трясти. Это не укрылось от внимательных глаз
отчима.
-- Ты не простыла? Тебя, кажется, лихорадит, -- озабоченно
заметил он.
-- Да, немного, -- Настя постаралась спрятаться за
спасительную ложь. -- Замерзла сегодня сильно, никак отогреться
не могу.
-- Выпей немножко, -- посоветовал отчим, -- хорошо для
профилактики. Что у тебя есть?
-- Не знаю, надо посмотреть, я же спиртное не покупаю.
Что-то осталось, наверное, после Нового года. Леонид
Петрович поднялся и открыл дверцу кухонного шкафа, где, как он
знал, дочь и зять хранили напитки.
-- Я сам посмотрю, -- решительно сказал он, -- ты
обязательно выберешь что-нибудь не то. Так... Ликер не годится,
сухое белое не годится... А вот это пойдет. Чувашский ром на
травах. Откуда такая прелесть?
-- Лешкин аспирант привез. Папа, это для меня слишком
крепко, я такое не люблю.
-- Это не надо любить, это надо пить, чтобы согреться и
расслабиться. И потом, я же не заставляю тебя глушить ром
стаканами.
Он поставил на стол две маленькие рюмки, налил себе
примерно треть, Настину рюмку наполнил до краев.
-- Залпом пить? -- с нескрываемым страхом спросила она.
-- Зачем же? Пей как тебе нравится. Маленькими глоточками,
если хочешь. Только обязательно съешь что-нибудь сначала, нет
ничего глупее, чем пить на пустой желудок. Ты ведь не ужинала?
-- Я ела. Честное слово.
-- Могу себе представить. -- Он усмехнулся и полез в
холодильник за ветчиной, которую прислала Надежда
Ростиславовна.
Открыв хлебницу, Леонид Петрович извлек получерствый хлеб
и сделал Насте бутерброд.
-- Ешь, чтобы я видел.
Она стала вяло жевать бутерброд, казавшийся ей совершенно
безвкусным. Отчим поднял свою рюмку, повертел в руке, понюхал
напиток и поставил на стол.
-- Что, не нравится?
-- Нравится. Хороший напиток.
-- Тогда почему не пьешь?
-- Тебя жду. Пить в одиночку -- дурной тон, ребенок. Ты
ешь, не торопись. Какие вести от Чистякова?
-- Процветает. Читает лекции, они там пользуются бешеной
популярностью. Звонит мне каждый день.
Настя слышала себя со стороны и удивлялась тому, что стала
говорить короткими фразами. Это было ей не свойственно, обычно
в присутствии отчима она расслаблялась, рассказывала все с
подробностями и пространными остроумными комментариями, много
смеялась. Теперь ее как подменили. Неужели отныне так будет
всегда?
-- Скучаешь без него?
-- Не особенно. Некогда. Работы много.
Леонид Петрович между тем вытащил из кармана шариковую
ручку, придвинул к себе бутылку с ромом и начал рисовать на
этикетке. Настя с любопытством наблюдала за ним. Вот, значит, о
чем говорила ей мама. Во время серьезного разговора один на
один...
-- С Сашей давно виделась? Как там у них дела?
-- Нормально. Саня работает, Дашка сидит с малышом и
лелеет мечту о втором ребенке.
Отчим помолчал, словно чувствуя, что разговор иссякает, и
не зная, каким еще способом его оживить.
-- Доела? Ну, давай выпьем, ребенок. Твое здоровье. -- Он
поднял рюмку.
-- И твое, папа.
Отчим слегка пригубил ром и поставил рюмку. Настя сделала
небольшой глоток, потом зажмурилась и выпила остаток одним
махом. Напиток показался ей слишком крепким, она вообще любила
только мартини, ничего другого не пила. Но сейчас выпила до дна
в надежде, что пройдет скованность, мешающая ей вести себя
нормально. Леонид Петрович снова взялся за ручку и этикетку.
-- Чудная у тебя привычка, -- не выдержала Настя. --
Никогда не знала, что ты рисуешь на этикетках.
-- Да ну? -- вздернул брови отчим. -- Неужели ни разу не
видела?
-- Ни разу.
-- Странно. Впрочем, ты никогда не была особенно
внимательной.
-- Папа...
-- Да я не в упрек, -- засмеялся он. -- Просто отмечаю.
Хотя ты действительно могла этого не знать, в компаниях я
себе такого не позволяю, а вдвоем мы с тобой, по-моему, не пили
ни разу. Или я ошибаюсь?
-- Не ошибаешься, сегодня это впервые.
-- Тогда извини, беру свои слова обратно.
Он снова поднес рюмку к губам, отпил еще немного.
-- Мне не предлагаешь? -- спросила Настя.
-- Тебе уже хватит. Для того чтобы согреться и снять
озноб, вполне достаточно одной рюмки. Разве не помогло?
-- Помогло, -- призналась она.
-- Ну и хватит. Если хочешь, добавь в чай капельку, тоже
хороший эффект дает.
Настя поставила чашки и разлила чай. Ром и в самом деле
подействовал, руки стали теплыми и перестали дрожать.
-- Покажи, как ты разрисовываешь этикетки, -- попросила
она.
Леонид Петрович пододвинул к ней бутылку и взял в руки
чашку с горячим чаем. Настя рассматривала этикетку с
заштрихованными светлыми участками.
-- Забавное художество. -- Она заставила себя улыбнуться и
удивилась, что это у нее получилось без особых усилий. -- Ты
только штрихуешь или рисуешь что-то свое?
-- Когда как. Если на этикетке есть чей-нибудь портрет, то
обычно трудно бывает удержаться, начинаю его уродовать. Усы
пририсовываю, бороду, прическу меняю -- короче, что в голову
придет. Иногда до смешного доходит.
-- Даже до смешного? -- недоверчиво переспросила Настя,
искренне не понимая, что тут может быть смешного.
-- А ты как думала! Человек не всегда себя контролирует, и
от этого получаются всякие конфузы. Кстати, вот тебе пример.
Помнишь, я приходил к твоему начальнику за аналитическими
материалами? Ты тогда еще на меня собак спустила, обвинила в
барстве и во всех смертных грехах.
-- Помню.
Сердце у нее заныло от недоброго предчувствия, хотя она не
смогла бы сейчас сказать, чего боится. Все самое страшное уже и
так произошло. И продолжает происходить прямо сейчас и прямо
здесь.
-- Ну вот, я же к нему с бутылкой пришел, как положено, я
правила знаю и неукоснительно их соблюдаю, к мужикам даже по
серьезному делу без бутылки ходить не принято, а уж по такому,
как у меня, -- и подавно. Пить при этом необязательно, но
принести должен. Прихожу, представляюсь, знакомлюсь, объясняю,
зачем явился, он кнопки нажимать начал, дал тебе, как сейчас
помню, двадцать минут. Так?
-- Так, -- подтвердила она.
-- А после этого возникает неловкая пауза. И вот в этот
момент я и решил, что пора бутылку дарить, чтобы паузу
чем-нибудь заполнить. Мельник твой как гостеприимный хозяин тут
же рюмашки достает, разливает, выпиваем мы с ним по чуть-чуть,
чисто символически, для знакомства, и начинаем трепаться о
всякой ерунде. Я по привычке беру со стола карандаш и начинаю
рисовать, а на той этикетке чья-то рожа была, и вот я рисую,
рисую, себя не контролирую, все внимание на Мельника, а потом
вдруг замечаю, что из рожицы этой точный портрет твоего
начальника сделал. Представляешь? Неловко -- ужас! Думаю, уйду
я, он бутылку в сейф уберет и на этикетку, естественно, не
посмотрит, а потом с кем-нибудь выпивать сядет, тогда и
заметит. Хорошо, если он сам, а если тот, с кем он пить будет?
Я же не абсолютный портрет сделал, а шарж, злой и очень
узнаваемый. Одним словом, кручусь, как уж на сковородке, не
знаю, как из ситуации выходить. Но тут, слава Богу, ему ктото
позвонил по телефону, он отвлекся, так я у него со стола ластик
схватил и стер свои художества.
-- Да, лихо. Ну и как, допили вы бутылку в тот раз?
Настя была уверена, что произносит слова, но почему-то их
не слышала. Чувствовала, как шевелятся ее губы, но не слышала
ни звука. Ей стало страшно, но в ту же секунду слух вернулся к
ней.
-- Что ты, нет, конечно. Я же говорю, приняли по чуть-чуть
для знакомства, рюмки только один раз поднимали. Вообще твой
начальник не произвел на меня впечатления пьющего человека. Да
и я не алкаш, ты же знаешь. Ну все, ребенок, я, пожалуй,
двинусь, поздно уже.
Настя молча смотрел, как отчим встает, идет в прихожую,
надевает ботинки и куртку. Надо встать и проводить его, надо
сказать какие-то слова и поцеловать его на прощание. Почему же
у нее совсем нет сил? Почему она оцепенела и не может
двинуться? "Неужели все кончилось? Или он лжет? Правду он
сказал или нет? Встань и выйди в прихожую, попрощайся с папой,
веди себя нормально, иначе он встревожится. Он ни в чем не
виноват. Он не пил с Баглюком в тот вечер. Он не спаивал его и
не давал с собой недопитую бутылку. Все кончилось, Настасья.
Все кончилось. Иди и поцелуй его, веди себя как любящая дочь,
возьми себя в руки, иначе ты сейчас разрыдаешься, и папа не
уйдет, пока ты не объяснишь ему, в чем дело. Ты что, очень
хочешь рассказывать ему о том, как ты считала его причастным к
преступлениям? Ты хочешь, чтобы он узнал, что ты его
подозревала? Ну же, Настя, встань и иди!"
Она сосредоточилась, собралась с силами и вынесла себя в
прихожую, где Леонид Петрович уже застегивал куртку.
-- Счастливо, папуля, -- она улыбнулась, -- спасибо, что
привез поесть. Передай маме, что она напрасно волнуется, со
мной все в порядке.
-- Я это вижу, -- серьезно ответил отчим. -- Настолько в
порядке, что ты на себя не похожа. Но, впрочем, ты совершенно
права, ты уже достаточно взрослая, чтобы иметь право не
отчитываться перед родителями за свое настроение.
Настя закрыла за ним дверь и обессиленно опустилась на пол
в прихожей. Но через минуту она вскочила и кинулась в комнату.
Там, в глубине верхнего ящика письменного стола лежала
завернутая в пакет бутылка, извлеченная из разбитой машины
журналиста Баглюка. Настя судорожно развернула пакет, схватила
бутылку, щелкнула выключателем и свет стенной лампы и направила
свет на этикетку. Да, так и есть, при ярком свете в центре
этикетки, на изображении какого-то винно-коньячного деятеля,
отчетливо видны следы карандашного грифеля, стертого ластиком.
Это действительно был портрет, в косых лучах света его даже
можно было разобрать.
Что же получается? Мельник... Никуда Баглюк не ездил после
разговора с ним, ни к кому не побежал жаловаться и
советоваться. Мельник поил его в своем кабинете и дал ему с
собой недопитую бутылку. Зачем? Затем. И на другой день
отчитывал Короткова за то, что тот не удосужился подробно
поговорить с журналистом и выяснить у него приметы человека,
который передал Баглюку материалы о Мамонтове.
Лицемерил Барин, ох лицемерил. Просто воспользовался
Юркиной оплошностью и раздул из этого целое дело. Сам небось
доволен был до смерти, что приметы этого таинственного
незнакомца не стали достоянием гласности. Настоящие приметы. И
вместо них он выдал приметы липовые, якобы выясненные во время
беседы с журналистом. Подстраховывался, чтобы этого человека
никогда не вычислили и не нашли.
Мельник... Он брал на ознакомление секретные дела,
ведущиеся оперативниками, и долго держал их у себя. Зачем? Что
он их, наизусть учил? А потом устраивал истерику тому же
Короткову на тему о расшифровке спецаппарата. Данные на
Мамонтова ушли не через Барина, это случилось раньше до того,
как он взял дела. Никиту сдал кто-то другой. А вот Парыгина
отдал он. Но почему? В делах не было никаких материалов о его
вербовке, Миша Доценко клянется, что не работал в этом
направлении. Миша даже и не подозревал Парыгина. Из всех, кого
тогда доставили и с кем он поработал Евгений Ильич Парыгин был
одним из самым приличных и спокойных, и все подозрения в
отношении его были отметены практически сразу же, после самой
поверхностной проверки по месту жительства и работы. Зачем же
Мельник назвал его в качестве кандидата на обучение? Глупость
какая-то.
Может, все-таки не Мельник? Может быть, он тут ни причем,
а Баглюка поил из самых лучших побуждений, видел что человек
расстроен донельзя, чуть не плачет, предложил выпить. Что
плохого? А алкаш Баглюк мог бутылку потихоньку с собой
прихватить тайком от хозяина кабинета. Напился, не справился с
машиной на скользкой дороге, разбился... Нет, ребята из ГАИ
уверяют, что с машиной журналиста поработали. Это не может быть
случайностью.
Значит, Мельник... Но почему такие странные кандидатуры?
Заведомо провальные. Тот, кто сдал Мамонтова, должен был знать,
что парень слаб и скорее всего побежит за помощью. А Парыгин
вообще выглядел законопослушным и во всех отношениях
порядочным. Впрочем, даже в самом серьезном деле нельзя быть
застрахованным от интриг, подставок, подножек и игры амбиций.
Ведь Мельник знал, что Аня Лазарева не имеет отношения к семи
убийствам, но настойчиво заставлял Настю разрабатывать именно
ее и отвергал все другие версии. А как он взбеленился, когда
Настя только заикнулась о том, что Лазарева не убийца, и вообще
тут действовал не маньяк.
Прямо из себя вышел. И пригрозил служебными
неприятностями, если она не продолжит работать по Лазаревой.
Работать по заведомо неверной версии. Почерк-то один и тот же.
Дать ложное направление и всячески мешать работать.
А вдруг она ошибается? И Мельник никакого отношения к
этому не имеет? Он действительно был искренне уверен в
виновности Лазаревой, да и сама Настя одно время в это верила,
ведь это она выстроила портрет предполагаемого убийцы-маньяка,
сама придумала, где его искать, сама проверяла эту историю с
ногтями... Она, Настя Каменская, очень старалась и была очень
убедительной, так чего ж теперь удивляться, что Мельник
проникся доверием к этой версии.
Внезапно она вспомнила, как в декабре минувшего года,
всего два месяца назад узнала от Заточного о том, что
Колобок-Гордеев собирается уходить. Она тогда пришла к Гордееву
и спросила, правда ли это. А Гордеев сначала говорил всякие
утешительные слова, потом жестко заявил, что хочет уйти на
пенсию генералом и не видит в этом ничего постыдного, а в конце
признался, что его место кому-то понадобилось и его все равно
"уйдут", хочет он этого или нет, так уж лучше уйти в
министерство с повышением, иначе выпрут без пенсии пинком под
зад.
Его место кому-то понадобилось. Мельнику? Учебному центру?
Программе?
Previous Home Next