Previous Home Next
РОУМЭН, СПАРК (Лос-Анджелес, сорок седьмой)
__________________________________________________________________________
Спарк позвонил к нему ночью, в половине первого:
- Я хочу, чтобы ты сейчас же, повторяю, сейчас же приехал к нам, Пол!
Тот вскинулся с тахты, чувствуя, как сердце враз сделалось "заячьим
хвостиком":
- Господи, что-нибудь с детьми?
- Нет, нет, с мальчиками все в порядке... Ты же выполнил условия
договора... Я прошу тебя немедленно к нам приехать, речь идет о другом...
- А кто выручит мою шоферскую лицензию? - Роумэн хохотнул. - Я слегка
поддал, Грегори. Я не хочу ездить пьяным, этого только и ждут
п а р е н ь к и, я чту законы страны проживания.
- Вызови такси, я оплачу, останешься у нас, здесь и поговорим.
- На подслухе у Макайра? - Роумэн снова хохотнул. - Ты хочешь
порадовать начальника?
- Не сходи с ума, Пол. У тебя здесь нет больших друзей, чем Элизабет
и я. Не сходи с ума. Мне нужно тебя увидеть.
- Ну так и приезжай в город. Пойдем в "Президент"... Там шлюхи
съезжаются к полуночи, я покажу тебе самых роскошных потаскух... Там
дорого, осведомители не пролезут, они же на бюджете, им нужно просить
разрешения на траты, забыл, что ль? Там и поговорим, если тебе это так
надо.
- Хорошо. Я выезжаю. Встретимся в "Президенте"? Или заехать за тобой?
- Нет, ко мне не надо, здесь все нашпиговано макайровскими штуками, я
ж говорю, они записывают даже то, как я корчусь на унитазе после пьянки...
- Думаю, у них сейчас есть работа поважнее, чем фиксировать твои
стоны на унитазе. Я выезжаю.
- Хорошо, я заказываю столик.
Роумэн положил трубку на рычаг осторожно, словно боялся ее сломать,
потом резко поднялся, походил по квартире, которая после отъезда Кристы
сделалась похожей на его мадридское обиталище в дни, когда не приходила
убирать Мариан, такой кавардак: разбросанные по полу ботинки, висящие на
спинках кресла рубашки, пыль на книжном столе, заваленном рукописями
сценариев; истинно холостяцкое жилье; даже спать он теперь ложился - если
возвращался домой - на тахте возле балконной, во всю стену, двери; на
кровати, которую купила Криста, - книги; каждое воскресенье Роумэн
отправлялся по книжным лавкам, скупал все, связанное с прошедшей войной,
историей разведки, сексопатологией, помешательством, мафией и атомной
бомбардировкой Хиросимы; книги по бизнесу складывал на полу, возле батарей
отопления, особенно часто листал пособие для начинающих предпринимателей
"Как стать миллионером"; потешаясь, делал выписки, прятал их в стол,
пригодится на будущее; почему бы, действительно, не стать миллионером;
тому, у кого баки на счету, не страшно и ФБР; воистину, танцует тот, кто
заказывает музыку.
Роумэн снял рубашку, надел полосатую куртку и джинсы, бриться не
стал, набрал номер "Президента", попросил забронировать столик на имя
мистера Спарка: "Платить буду я, Пол Роумэн, да, да, не Раумэн, а Роумэн,
это кто-то работает под меня, гоните его прочь, ах это тот самый Раумэн из
Техаса, который держит скот? Очень хорошо, передайте ему привет, скажите,
мы с ним братья, пусть подкинет пару сотен тысяч, я восславлю его в
фильме, сниму верхом на жирафе с копьем в левой руке и в шляпе, формой
похожей на древнеегипетское изображение фаллоса".
- Что это такое? - деловито поинтересовался метрдотель, принимавший
заказ; Роумэн посмеялся: у этого ума хватит передать мое предложение
мистеру Раумэну, будет очень смешно, наверняка намылит мне морду, они в
Техасе прыткие.
- Про фаллос вы ему не говорите, не надо, а про жирафа можете, я буду
через полчаса, до свиданья.
...Роумэн вышел на улицу, с океана задувал ветер; нет ничего
прекрасней такой погоды, подумал он, все идет, как надо, сейчас меня
хорошо проморозит, я буду готов к разговору, мы должны провести этот
разговор, от него зависит все или почти все, это точно.
Город уснул, главная улица была пустынной, только в барах слышны
голоса и к о с т и с т ы е удары бильярдных шаров; именно в барах по
ночам собираются либо счастливые люди, либо самые несчастные, которые
бегут самих себя.
В шикарном "Президенте" было светло, как в операционной, и так же
холодно; нет ничего отвратительнее огромных гостиниц, какой-то случной
пункт, никакого уюта, сплошная показуха, отчего людей так тянет на
показуху, будь мы все неладны?!
Войдя в бар, Роумэн спросил, не пришел ли мистер Спарк; мэтр ответил,
что еще не появлялся, однако техасский Роумэн г у л я е т: "Я ему сказал
про вас, он очень потешался, хотите познакомиться?"
Роумэн оказался крошечным человечком в ковбойской одежде; хлопнув
Пола по плечу, предложил выпить "хайбол", спросил, откуда он родом: "Нет,
увы, мы не братья, я бы мечтал найти брата, меня раздавило дело, будь оно
неладно, нет свободной минуты..."
- Так остановитесь, - посоветовал Пол. - Набрали десяток миллионов
баков - и хватит! Наслаждайтесь жизнью! Видите, сколько здесь прекрасных
шлюх? Каждая стоит тысячу в месяц, - это если высшего класса. Сто тысяч за
десять лет вперед - гроши. Я бы на вашем месте нанял тройку, завидую
шейхам, нет ничего надежнее многоженства, жизнь в радость, никаких
обязательств, одни наслаждения...
- Я смущаюсь называть вещи своими именами, - сказал коротышка Роумэн,
- тем более, когда речь идет о женщинах.
- Наймите себе "паблик рилэйшенз офиссер"'... Возите его с собою,
кивнете головой - "хочу вон ту девку", - он вам ее сразу же приволочет...
_______________
' Чиновник по связям (англ.).
- Сколько хотите получать в неделю?
- Нет, я не пойду, - Роумэн покачал головой. - Я дорого беру, зачем
вас разорять... Если хотите какую из здешних красоток, укажите пальцем, я
и без денег все организую.
- Пальцем указывать некультурно, - сказал карлик назидательно, и
Роумэн понял, что именно этим ограничивается его соприкосновение с
культурой; хотя нет, наверняка он знает, что дичь можно есть руками,
наверное, поэтому заказывает в ресторанах фазанов или куропаток, не надо
мучиться с тремя вилками, все просто, а заодно соблюден престиж: дерьмовое
крылышко птички в пять раз дороже самого прекрасного стэйка; ну и горазды
люди на фетиши, выдумают блажь и поклоняются ей, врожденность
закодированного рабства...
Спарк приехал через сорок минут, - спустило колесо.
- Знаешь, - усмехнулся он, когда они расположились за своим столиком,
- я вожу машину с закрытыми глазами, прекрасно ее ощущаю, но, когда надо
менять скат, ощущаю себя Робинзоном, путаюсь с ключами и очень боюсь
заночевать на дороге...
- Вози с собой теплую куртку и виски, - посоветовал Роумэн. - Жахнешь
от души, укутаешься, поспишь, а утром попросишь шоферов прислать тебе
"автосос"', двадцать баков - и никаких забот... Ну, что у тебя?
_______________
' Служба помощи автомобилистам.
- Пол, мы получили письмо от Крис.
- Мне она тоже прислала телеграмму.
- Я хочу, чтобы ты прочитал ее письмо при мне.
- Слушай, Грегори, я чертовски не люблю сентиментальных сцен: добрый
друг наставляет заблудшего, разговор по душам, глоток виски и сдержанное
рыдание... Это все из штампов Голливуда...
- Ты можешь обижать меня, как тебе вздумается, Пол... Я все равно не
обижусь, потому что люблю тебя... И знаю, что нет на земле лучшего
человека, чем ты... Задирайся, валяй, все равно ты прочитаешь ее письмо
при мне... Или, если хочешь, я его тебе прочту сам...
- Поскольку здесь им трудно оборудовать звукозапись, можешь читать.
- Что с тобой, Пол?
- Ровным счетом ничего. Просто я ощутил себя абсолютным, законченным,
размазанным дерьмом. А поняв это, я стал отвратителен самому себе. Ясно? Я
помог Крис уйти от меня. Я не хочу, чтобы она жила с дерьмом, понимаешь?
- Погоди. Сначала послушай, что она пишет...
- Я читал, что она написала перед тем, как уехать! Она сбежала! Она
бросила меня! Да, да, да! Не делай печальное лицо! Мало ли, что я пару раз
не приходил домой! Я всегда жил один, и я привык жить так, как считал
нужным! Я тогда не мог ехать пьяным! Я звонил ей, но никто не брал трубку!
- Врешь.
- Если ты еще раз посмеешь сказать мне это слово, я уйду, Грегори, и
мы больше никогда не увидимся.
- Хорошо. Прости. Послушай, что она пишет, - Спарк взял письмо в
руку; Роумэн заметил, как тряслись его пальцы. - Вот, погоди, тут она
рассказывает Элизабет про свое житье... Ага, вот эта часть... "Я не помню,
у кого из европейцев я прочитала горькую, но изумительно верную фразу:
"порою легче переспать с мужчиной, чем назвать его по имени"... Мне
казалось, что Пола порою удивляло мое постоянное "ты", я, действительно,
очень не люблю никого называть по имени... Я назвала его "Полом" в
прощальной записке. Жест дарующий и жест принимающий дар имеет
разъединяющий... Так и те дни, которые я провела с ним, - дни надежды, дни
разлук, но более всего я боюсь, что он не узнает, какое это было для меня
счастье, какая это была нежность, которую он так щедро подарил мне. Каждый
должен во что-то верить: в бога, космос, сверхъестественные силы. Я верила
в него. Он был моим богом, любовником, мужем, сыном, другом, он был моей
жизнью... Я благодарна ему за каждую минуту, пока мы были вместе, я
благодарна ему за то, что он был, есть и будет, пока есть и буду я...
Больше всего мне страшно, когда, просыпаясь, я не вижу его глаз. Он
говорил, что глаза нельзя целовать, это к расставанию, плохая примета...
Нет, уходя, можно все, только нельзя остаться... Я теперь часто повторяю
его имя, оно делается ощутимым, живым, существующим отдельно от него... Я
села и написала: имя твое - поляна в лесу, имя твое - поцелуй в росу, имя
твое - виноградинка в рот, имя твое скрипка поет, имя твое мне прибой
назвал, тяжко разбившись о камни скал, имя твое - колокольный звон, имя
твое - объятья стон, ну, а если на страшный суд, имя твое мои губы
спасут..."
Спарк поднял глаза на Пола, в них были слезы.
Роумэн ударил сцепленными кулаками по столу, заревел медведем:
- Суки паршивые! Дерьмовые, долбанные суки! - он обернулся, крикнув
через весь зал: - Да принесите же нам виски, черт возьми!
- Ты должен поехать к ней, Пол...
- Нет.
- Почему? Она любит тебя.
- Я сломан. В каждом человеке живет своя гордость. Я не могу, чтобы
она была подле раздавленного, обгаженного, стареющего и спивающегося
мужика. Это предательство. А я не из этой породы... Мы с тобою предали
Брехта, и Ханса Эйслера тоже предали, их нет в этой стране, их оболгали,
извозили мордой об дерьмо и выбросили, как нашкодивших котят... А ведь они
не котята, а великие художники, которые будут определять память середины
двадцатого века! А кто здесь понял это? Кто встал на их защиту?! Кто?! Ты?
Я? Украли мальчиков, раздавили нас подошвой, как тараканов... Я не могу
взять на душу грех приучать ее к тараканам... Не могу... Она их и так
слишком много повидала в своей жизни... Словом, тут у меня наклевывается
одна работенка, предстоит полет в Вашингтон, - оформлю там развод и пошлю
ей все документы... У нее впереди жизнь, а мне осталось лишь одно -
доживать.
- Как сердце?
- Прекрасно.
- Ты говоришь неправду. Пол. Ты ужасно выглядишь... Ты гробишь себя.
Кого ты хочешь этим удивить? Надо выждать... Все изменится, поверь. Так
долго продолжаться не может...
- "Изменится"? Да? Хм... А кто будет менять? Ты? Я? Стоит только
прикрикнуть, как все уползают под лавку и оттуда шепчут, что "так долго
продолжаться не может"... Кто ударит кулаком по столу? Я? Нет, я лишен
такой привилегии, потому что мстить за это будут Элизабет и тебе, мальчики
- в закладе... Должно родиться новое поколение, созреть иное качество
мышления... А кто его будет создавать? Человечество несет в себе проклятие
страха, согласись, именно рабовладение определяло мир с его основания до
конца прошлого века, когда мы перестали продавать черных, а русские -
белых.
Девушка в коротенькой юбочке принесла виски; Роумэн погладил ее по
округлой попке:
- Крошка, принеси-ка нам сразу еще четыре порции. И соленых
фисташков, о'кей?
- О'кей, - ответила та. - А вам записка.
- От кого?
- От скотовода, - девушка усмехнулась. - От гиганта из Техаса.
Роумэн прочитал вслух:
- "Братишка, если ты и впрямь можешь заклеить здесь любую красотку,
то я бы просил тебя побеседовать с той, которая вся в белом". - Роумэн
рассмеялся, пояснив: - Это гуляет крошечный ковбой, который стоит
пятьдесят миллионов, Раумэн, видишь, вырядился в костюм первых
поселенцев...
- Ты что, намерен быть его сводником? - спросил Спарк с нескрываемым
презрением.
- А почему бы и нет? Во мне родился инстинкт иждивенца, я постоянно
хочу к кому-то пристроиться, чтобы не думать о завтрашнем дне... Я же
у в о л е н, Грегори... Я не дослужил нужных лет до пенсии... Я в любую
минуту могу оказаться безработным...
Он поднялся, сказал Спарку, что сейчас вернется, пусть пьет, стол
оплачен, подошел к громадной корове в белом; странно, отчего карликов
тянет на таких бабищ, он же с ней не справится; поклонился женщине и
спросил разрешения присесть, ощущая на спине скрещивающиеся взгляды Спарка
и скотовода.
- Что ж, подсаживайтесь, - голос у толстухи был низкий, хриплый,
мужской. - Есть проблемы?
- Мой друг мечтал бы познакомиться с вами, красивая.
- Твой сосед, длинный красавчик?
- Нет, тот не знает никого, кроме жены, он священник...
- У священников нет жен...
- Бывший священник, - усмехнулся Пол. - У него были неприятности с
Ватиканом, он вступил в коммунистическую партию, а попам это запрещено под
страхом кастрации, вот епископ ему и предложил: либо я тебя кастрирую,
либо уходи подобру-поздорову из лона святой церкви... Но у него жена поет
в хоре, контральто...
- У тебя больные глаза, - заметила женщина. - Покажись врачам.
- Залеченный сифилис, - ответил Роумэн. - Я показывался. Поздно,
ничего не попишешь, хирургия бессильна, а я верю только хирургам.
Женщина вздохнула:
- Пусть тот, больной, отрежут, а пришьют новый, сейчас делают
чудеса... Так кто хочет меня пригласить?
- Вон тот гигант, - Роумэн показал глазами на карлика. - Он стоит
полсотни миллионов.
- Я лучше с тобой пойду бесплатно, чем с ним пересплю за миллион. Я
могу во сне раздавить его, как деревенская кормилица господского младенца.
- Устроим похороны, - Роумэн снова усмехнулся. - Напьемся от души.
- Ты - трезвый.
- Просто я пью хорошо.
- Ты - трезвый, - повторила женщина. - Валяй отсюда, я не пойду к
карлику, у меня серьезная клиентура.
- А ко мне бесплатно пойдешь?
- Пойду.
- Давай усыновим карлика? А?
- Пусть уж он нас с тобой усыновит, - женщина осторожно поправила
свою пышную прическу. - Я правду говорю... Если хочешь - едем ко мне, ты
мне симпатичен.
- Тебя как зовут?
- Мари Флэр, - ответила женщина. - У меня красивое имя. Правда?
- Очень. Слушай, Мари Флэр, сделай милость, позволь все же этому
маленькому придурку подойти к тебе, а? Ну что с тебя станет, если он
угостит тебя шампанским?
- А ты?
- У меня нет денег на шампанское... Нет, вообще-то есть, но я очень
скупой, берегу на черный день...
- Да я тебя сама угощу. У меня сегодня был клиент, я в порядке. А ты
совсем отвалишь или потом вернешься?
- Вернусь, честное слово, приду...
- Ладно, - женщина кивнула, - пусть поит шампанским. Я ему сейчас
назову марку начала века, - за такие деньги можно стадо купить, поглядим,
на что он способен...
Карлик, увидав улыбку Роумэна, поднялся; его высокие сапожки тридцать
седьмого размера были на каблучках, как у оперной певицы; важно ступая, он
отправился к Мари Флэр, галантно поклонился женщине, сел рядом и сразу же
пригласил мэтра.
- Этот в порядке, - вернувшись к Спарку, сказал Роумэн; вздохнув,
выпил еще один "хайбол", положил ладонь на холодные пальцы друга: - Не
сердись, Грегори. Мне плохо. Мне так плохо, как никогда не было.
- Порой мне кажется, что ты играешь какую-то роль, Пол.
- Хорошо обо мне думаешь...
- Скажи правду: ты ничего не затеял?
Роумэн полез за своими вечно мятыми сигаретами, усмехнулся,
сокрушенно покачал головой:
- Спи спокойно, Грегори. Больше я вас не подставлю... Больше никто и
никогда не похитит мальчиков...
- Ты говоришь не то. Пол.
- Я говорю именно то, что ты хочешь услышать.
- Ты говоришь плохо. Пол. Мне даже как-то совестно за тебя.
- Зачем же ты приехал? Валяй к себе в Голливуд, тебя заждалась
Элизабет.
- Ты похож на мальчишку, который нашкодил и не знает, как ему выйти
из того ужасного положения, в которое он сам себя загнал...
- Зачем ты так? Хочешь поссориться?
- Не я хочу этого, - ответил Спарк.
- Почему же? Тебе выгодно поссориться со мной... Тогда от тебя
окончательно отстанут...
- Ты плохо выглядишь, Пол... Знаешь, Эд Рабинович купил себе клинику,
он лучший кардиолог, какие только есть, потому что добрый человек... Я
сказал ему, что у тебя аритмия и сердце молотит, когда меняется погода, он
ждет тебя, вот его карточка, возьми...
- Ты очень заботлив. Только я не знаю никакого Рабиновича.
- Знаешь. Вот его визитная карточка, возьми, пригодится... Он воевал,
потом поселился в Голливуде, играет на виолончели...
- Ну и пусть себе играет вдвоем с Эйнштейном. Отчего это все евреи
тянутся к виолончели? Что им, скрипки мало?
- Не хватает тебе стать антисемитом.
- А что? За это платят. И сразу же объявится множество тайных
покровителей...
Спарк усмехнулся:
- Особенно на Уолл-стрите, сплошные протестанты...
- Гейдрих тоже был замаран еврейской кровью, а не было антисемита
более кровавого, чем он... Дело не в крови, а в идеологии стада, которое
ищет оправдание злу в чужой силе...
- Пол...
- Ну?
- Мы тебя все очень любим.
- Спасибо.
- Ты что сник?
- Я? - Пол удивился. - Я не сник. Наоборот. Будь здоров, Грегори,
давай жахнем.
Спарк выпил, улыбнулся:
- А кто будет выручать мою шоферскую лицензию? Ты?
- Оставайся у меня, а? Это будет так прекрасно, Грегори, если ты
останешься у меня! Я сделаю яичницу! У меня есть хлеб и масло, кажется, и
сыр. Устроим пир! А? И виски я еще не допил, и джин, оставайся, Грегори!
- Пол... там же мальчики... Я и сейчас, как на иголках...
Роумэн сник:
- Вот видишь... А ты говорил...
- Хорошо. Я останусь.
- Не говори ерунды. Я часто теряю ощущение реальности, Грегори. Я не
имел права предлагать тебе это, не думай, я не испытывал тебя. Просто я...
Не сердись... Езжай, поцелуй Элизабет, она прелесть... И постой над
кроватками мальчишек. Посмотри на них внимательно, подивись чуду, они ведь
у тебя чудо, правда... Давай выпьем за них, а?
- Едем ко мне, Пол. Там и надеремся. Как раньше, втроем. Элизабет, ты
и я. Ты ляжешь спать в комнате, рядом с комнатой мальчиков, где вы спали с
Крис...
- Тебе доставляет наслаждение делать мне больно?
Девушка принесла виски; Роумэн снова попросил принести еще три
порции, сразу же выпил свой "хайбол", закурил, и Спарк почувствовал, как
сейчас ж у т к о во рту Пола, он словно бы стал им, ощутив горечь и
судорогу в животе, а потом ощутил симптом рвоты, даже понял ее
приближающийся желтый, желчный вкус.
- Не кури, Пол. Не сходи с ума. Ты нарочно играешь жизнью. Зачем?
Если уж она тебе совсем не дорога, распорядись ей ко всеобщему благу.
- Это как? Застрелить Трумэна? Привести нашего друга Даллеса в кресло
президента и вернуться в разведку? Эмигрировать к Сталину и организовать
американское правительство в изгнании? Или поцеловать задницу Макайру и
написать покаянное письмо: "меня опутали левые, но теперь я прозрел,
спасите"?!
- Едем, Пол. - Спарк поднялся. - Едем.
- Хорошо хоть не посмотрел на часы, б р а т. Езжай. С богом. Я еще
погуляю чуток.
- Что мне написать Крис?
- А я разве нанял тебя в посредники? Не лезь в чужие дела, это
неприлично.
- Завтра тебе будет стыдно за то, что ты мне говорил сегодня.
- А тебе? Какого черта ты приперся с ее письмом?! Ты думаешь, у меня
нет сердца?! Я всегда смеюсь, "ах, он такой веселый, этот Пол, у него
прекрасный характер, с ним так легко"... А ты знаешь, чем мне это дается?!
Ты знаешь, чего стоит быть веселым, улыбчивым, мягким?! У меня ж внутри
все порвано! Мне разорвали все в нацистской тюрьме! Пытками! А потом...
Ладно, Грегори, я не хочу, чтобы мы окончательно поссорились. Линяй
отсюда! Я выпью за Элизабет, - он опрокинул в себя виски, - и за
мальчиков, - он выпил еще один стакан. - Это все. Шпарь. Я завелся. Шпарь
отсюда, ладно?
И, не прощаясь, Роумэн поднялся и, вышагивая ровно, словно солдат на
параде, двинулся к карлику, который уже забрался на колени белой корове с
красивым детским именем Мари Флэр.
Спарк посмотрел ему вслед с тяжелой неприязнью, потом смачно плюнул
под ноги, бросил на столик двадцатидолларовую купюру и стремительно вышел.
- Он плюнул тебе вслед, - сказала Мари Флэр, погладив руку Пола. -
Сволочь. Садись, Чарльз поит нас самым лучшим шампанским.
- Ах, тебя к тому же зовут Чарльз? - удивился Роумэн, п л а в а ю щ е
поглядев на карлика. - Никогда и никому не говори, что ты Чарльз. Называй
себя Ричардом, это твое настоящее имя, Ричард Бычье Сердце...
Карлик посмотрел на женщину вопрошающе и, продолжая хранить на лице
улыбку, спросил с вызовом:
- Это он оскорбляет меня, малыш?
- Тебя оскорбила природа, - вздохнула Мари Флэр. - Больше оскорбить
нельзя, такой крохотуля...
- Пойдем, я докажу тебе, какой я крохотуля! - ответил карлик. - Нет,
ты ответь мне, Роумэн! Ты мне ответь: что это за Ричард Бычье Сердце?
- Я не оскорбляю тебя, - сказал Роумэн, наливая шампанское в бокал
Мари Флэр. - Был такой английский король, его звали Ричард Львиное
Сердце... Я переиначил его имя, у тебя ж коровы, а не львы... Заведи себе
табун львов, тогда можешь называться, как тот английский парень в золотой
шапчонке... Старуха, - он потянулся к женщине выпяченными потрескавшимися
губами, - поцелуй меня...
- Эй! - карлик поднялся. - Это моя женщина!
- Вали отсюда, - сказала Мари Флэр. - Вали, малыш. Моя рука толще
твоей талии, мне за тебя страшно.
- Не гони его, - попросил Роумэн. - Лучше едем ко мне, я сделаю
яичницу, у меня есть джин, виски, гульнем, как следует. Едем, Ричард? Я
уложу вас на роскошной кровати, широкой, как Атлантика, тебе будет где
развернуться, ты ж прыткий, все карлики прыткие, это точно...
Скотовод снова обернулся к женщине:
- Я все же не пойму - он нарывается, что ли? Или это он так шутит?
- Он шутит. Ты должен быть добрым, крохотуля. Ты обязан льнуть к
людям... Ты ж такой маленький, глядишь, что не так скажешь, - тобой
зеркало разобьют... Возьмут за ноженьки, покрутят над головой и побьют
зеркала... Едем к Полу... Возьми шампанского, и пусть принесут корзину
фруктов, я сижу на диете, так я и стану есть вашу дерьмовую яичницу...
В четыре часа, когда веселье в квартире Роумэна шло вовсю и карлик
отплясывал с Мари Флэр, откидывая голову, как заправский танцор, Пол вдруг
сполз с дивана и начал рвать на себе воротник куртки, повторяя:
- Болит, душно, болит, душно, душно, болит...
Мари Флэр смеялась, продолжая танцевать:
- Ну, хорош, ну, назюзюкался! Пойди, понюхай нашатыря, сценарист, все
вы, ученые, только на словах мужики, а как до дела, так сразу начинаете
выпендриваться! Побыл бы женщиной, один бы аборт вынес, тогда б не
канючил, что болит...
Карлик, однако, подошел к Роумэну, подложил ему под потную,
взлохмаченную голову детскую ладошку и тихо спросил:
- Что у тебя болит, седой? Живот?
Роумэн, продолжая стонать, достал из кармана куртки визитную карточку
доктора Рабиновича, что ему дал в баре Спарк, ткнул пальцем в телефон,
прохрипел:
- Пусть он приедет! Сердце... Больно... Очень больно, малыш... Прости
меня... Пусть они приедут... я... я... скорей...
В восемь утра Рабинович позвонил Спаркам, долго кашлял в трубку,
словно съел в жару мороженое, потом, наконец, сказал:
- Слушайте, у вашего друга обширный инфаркт, и будет чудом, если он
сегодня не умрет... Словом, можете приезжать, я не знаю, когда я смогу вас
пустить к нему, но пущу обязательно, потому что мы привязали его руки к
поручням, он буйный, он все время норовит подняться, надо как-то повлиять
на него... Я сделал все, что мог... Но это ненадолго... У него нет сердца,
ошметки, я давно не видал таких страшных кардиограмм...
Previous Home Next