Previous Home Next
ШТИРЛИЦ, РОСАРИО, МЮЛЛЕР (Аргентина, сорок седьмой)
__________________________________________________________________________
Штирлиц распахнул дверь лифта, услужливо поддержал Росарио под правый
локоть, левый постоянно страховал шофер; вставил длинный латунный ключ в
замок, отпер дверь и, войдя первым в прихожую, где ярко горел свет и
звучала веселая музыка, крикнул:
- Сеньор Пла, к вам пришли!
Обернувшись, он взял Росарио под руку и ввел его в прихожую; шофер,
поколебавшись какое-то мгновение, вошел следом.
Штирлиц распахнул дверь, что вела в а п а р т а м е н т:
- Пожалуйста, сеньоры, здесь в комнатах запутаешься, они нас не
слышат, заходите.
Росарио шагнул первым; шофер, по-прежнему поддерживая его под локоть,
протиснулся вторым; Штирлиц мгновенно вытащил пистолет и нанес
х р у с т к и й удар по затылку шофера; тот обвалился кулем, не пикнув; со
всего маху, стонуще Штирлиц ударил рукоятью Росарио в переносье -
моментальное выключение сознания; так и случилось, упал рядом с шофером.
Штирлиц опустился на колени, достал из-за пояса шофера пистолет,
сунул его в задний карман брюк, отметив, что это "вальтер-полицай" -
оружие, которым снабжали агентуру СД, ощупал костюм Росарио, в заднем
кармане лежал плоский бельгийский браунинг ручной работы; Штирлиц
в ы щ е л к а л патроны, проверил, не осталось ли в стволе, сунул обратно,
пусть будет вооружен, посмотрим, как станет себя вести; достал из карманов
пиджаков документы, записные книжки, положил на маленький столик, что
стоял возле камина (хозяину поручил обставить квартиру по своему вкусу:
"Тысячи пятисот песо, полагаю, хватит?" Разговор состоялся вчера днем,
сегодня утром все было обставлено), связал ноги и руки шофера, сунул кляп
в рот, достал ремень из брюк Росарио, разрезал, связал и того, потом сел в
кресло, выкурил сигарету, швырнул окурок в камин, разжег его, поднял
Росарио, бросил в кресло, вплотную придвинул к нему второе, уселся
поудобнее и пошлепал испанца по щекам.
Повязка, скрывавшая выбитый глаз, сбилась, и на Штирлица глянула
кровавая запекшаяся масса, пронизанная синенькими пульсирующими
сосудиками.
Время, сказал себе Штирлиц, я начинаю терять время; наверняка он
оставил адрес, по которому выехал; если его люди позвонят профессору де
Лижжо, невозможно просчитать, как тот себя поведет.
Взяв документы, он пролистал испанский паспорт Росарио, внимательно
изучил записную книжку, обратил внимание на телефон инженера Лопеса в
Кордове, контакт с Кемпом, все верно, дважды прочитал телефон сеньора
Блюма в Вилле Хенераль Бельграно, подчеркнул зеленым карандашом,
усмехнулся, заметив телефон без имени в Барилоче, - явно сеньор Рикардо
Баум; да, союзнички, эк поддерживают друг друга, не разольешь водой; если
не очухается через несколько минут, плесну ему в ли... в рожу, в
одноглазую фашистскую рожу стакан воды, задергается...
Штирлиц поднялся, прошел в спальню, сел к телефону и набрал номер
профессора де Лижжо:
- Мы тут беседуем... Возможно, к вам позвонят... Знаете ли, жены
беспокоятся во время длительных отлучек мужей, особенно пьющих... Так вы
скажите, что никуда из дома не выходили, никому не звонили и никакого
протезиста не знаете...
- Но ведь вы назвали адрес! - Профессор говорил надтреснутым, севшим
голосом.
Когда он успел простудиться, подумал Штирлиц, наверное, от волнения;
некоторые начинают гундосить, словно у них спонтанный приступ насморка;
пройдет.
- Неважно, - ответил Штирлиц. - Все в порядке профессор, все идет
лучше, чем я мог представить... Вы поняли, что я вам сказал?
- Да.
- Жена заметила, что вы уезжаете из дома?
- Нет.
- Ну и веселитесь с ее гостями. Жахнете как следует, а то вы все
"мендосу" да "мендосу" посасываете. Пора переходить на "агуа ардьенте". И
еще: если вы захотите меня найти, - в том случае, конечно, если это можно
будет сделать физически, - Штирлиц усмехнулся, - позвоните тому, кто
прислал вам со мною письмецо, и скажите, что нужна квалифицированная
консультация, назначьте встречу в ресторане, там все и решите. Поняли - о
ком я?
- Да, - буркнул профессор и повесил трубку, не попрощавшись.
Плохо, конечно, если он сейчас позвонит домой Оссорио, подумал
Штирлиц; трудно жить, допуская такие вероятия, которые никому другому не
приходят в голову, кроме людей моей профессии, каждый по-своему Жюль Верн,
столько переберешь возможностей, столько отринешь предложений, так много
остается шлака ради одной унции, вмещающей в себя оптимальность решения,
его единственность.
Ну и что? Его люди ринутся к профессору Пла; там пусто; но они
поговорят с портье, эти люди умеют говорить с представителями
инфраструктуры, СД в их лице имело самую надежную агентуру; все хозяева
баров, ресторанов, кафе, отелей и пансионатов были добровольными
осведомителями гестапо; отберут патент - куда денешься?! К сладкой жизни
пробиться трудно; отвыкнуть от нее невозможно, да и сделка с совестью
вполне пристойная: всякий, кто так или иначе не вписывается в систему
представлений о настоящем немце или испанце, должен быть известен полиции,
может, какой бандит, нечего с ним миндальничать, его место за решеткой...
Штирлиц вернулся в холл; шофер оклемался - лежал на животе, задрав
голову; Росарио был по-прежнему неподвижен; налив в стакан воды из
высокого кувшина - хрусталь, прекрасная ручная работа, сине-белые
высверки, которые, соединяясь, дают эффект багрового,
р а с т е к а ю щ е г о с я светового удара, - плеснул в лицо Росарио.
Тот вздрогнул и сразу же открыл глаз, в котором не было ничего
человеческого - животный, истерический страх.
- Времени у нас мало, - сказал Штирлиц, - так что исход событий
зависит от вас... Дома оставили адрес профессора Пла?
- Да, - ответил Росарио. - Через час сюда приедут.
- Мы закончим раньше. Вы меня узнали?
- Нет.
- Я Брунн. А вы убили Клаудиу...
- Вы меня путаете с кем-то, сеньор Брунн... Я никого не убивал, я
коммерсант и финансист, строю дома...
Штирлиц достал из правого кармана заключение экспертизы из Барилоче,
из левого - заключение его, Росарио, врачей и дал ему посмотреть:
- Хватит? Или показать кое-что еще?
Росарио облизнул свои истрескавшиеся серо-голубоватые губы и -
неожиданно для Штирлица - усмехнулся жестко и ненавидяще:
- Вы, видимо, знаете, как погиб сын командира крепости Алькасар?
- Что вы хотите этим сказать?
- Этим я хочу сказать то, что если отец смог произнести сыну,
пятнадцатилетнему мальчику, единственному наследнику: "Я не сдамся даже
ценою твоей жизни, прими смерть, как подобает испанцу" - и парнишку
расстреляли, то уж я, поживший на этом свете, не скажу вам ни слова, так
что можете кончать всю эту историю...
- Что ж, ответ, - Штирлиц кивнул, отошел к шоферу, опустился перед
ним на колени, спросил: - Ты тоже будешь молчать?
Тот кивнул, говорить не мог, во рту кляп, промычал что-то
невразумительное.
Штирлиц вынул кляп, поднял его лицо за нос:
- Ну, отвечай, так легче.
- Если б я мог перекусить тебе горло, - прохрипел шофер, - я бы
перегрыз его.
- Это ты увез женщину?
- Грязную потаскуху, подстилку для вонючих красных, а не женщину!
Штирлиц закрыл глаза; он должен был закрыть глаза на мгновение, чтобы
не ударить дулом пистолета в глаз этому фашисту; сначала в один, а потом
во второй; хотя, что ему слепота? Он и так слепец, он видит лишь то, что
ему разрешают видеть, от и до, ему не страшно ходить с тростью по улицам,
- сколько таких слепцов ходит по Мадриду, продавая лотерейные билеты?! И
как еще хохочут по вечерам, после розыгрыша, собираясь в барах за
бутылками тинто?! Жизнь как жизнь... Есть, конечно, некоторое неудобство,
можно упасть, приходится ощупывать тростью мостовую, чтобы не угодить в
сточную яму, их порою забывают закрыть люком, а так - все нормально, ложку
мимо рта не пронесешь, стакан - тем более, а уж на бабу взгромоздиться и
вовсе труда не составляет, иная и сама на себя затащит, они обездоленные,
скольких мужчин унесла война!
Вздохнув, Штирлиц открыл глаза, снова воткнул кляп в рот шофера,
вернулся к Росарио, достал его портмоне, записную книжку, восемь дорожных
чеков на тысячу каждый, целое состояние, вытащил из-за обложки паспорта
дипломатическую карточку с синей полосой посредине - удостоверение офицера
службы франкистской безопасности, показал все это Росарио:
- Разве можно так пренебрегать законами конспирации, которые
обязательны для каждого, работающего за кордоном, Росарио? А телефоны
агентуры, которые ты таскаешь с собой? Резидент! - Штирлиц усмехнулся. -
Что ты умеешь делать, кроме того, как убивать беззащитных женщин? Все эти
материалы будут опубликованы в прессе - если не здесь, то в Европе... Там
этого очень ждут... Тебя выгонят с работы, что ты станешь делать?
- Поэтому я и предлагаю поскорее кончать все это дело. Если я выйду
отсюда, тебя разрежут на мелкие куски... Пилой... Тебя будут мучить так,
что даже нельзя себе представить... Я не скажу ни слова, Брунн.
- Скажешь, - вздохнул Штирлиц. - "Если враг не сдается, его
уничтожают", есть такие слова, слыхал? Мне с ними легче... Сначала я убью
твоего мерзавца, - он кивнул на шофера, - а потом предложу тебе
альтернативу: либо я выбью твой единственный глаз, либо ты ответишь на все
вопросы, которые меня интересуют.
- Нет, - ответил Росарио. - Делай, что угодно, все равно я буду
молчать.
Штирлиц почувствовал слепую, животную, трясущуюся ярость, схватил
Росарио за уши и начал выворачивать их с чудовищной силой.
- Бо-о-ольно! - захрипел Росарио.
Штирлиц плюнул себе под ноги и шепнул:
- Вот видишь, Росарио... Ты и заговорил... А ведь я мог бы воткнуть
тебе иголку, ты знаешь, куда, - ведь вы так работаете в подвалах Пуэрто
дель Соль, - и ты бы заговорил... Я бы мог зажать тебе пальцы в двери -
это у вас норма допроса, - и ты бы заговорил... Но я взываю к твоему
разуму... Пока еще у меня есть время взывать к разуму, осталось сорок
минут, потом будет поздно... Вообще-то ты ведь для меня не человек,
Росарио... Ты фашист, то есть заразный гной, от таких, как ты,
человечество должно освобождаться... Поэтому мне только поначалу трудно
п е р е с т у п и т ь... Но если я пойму, что иного выхода не осталось, -
я преступлю... Всегда и всему есть предел, Росарио... Вы научили мир
зверству... Чтобы оно не повторялось, я готов пожертвовать собой...
Наверное, после того, как я заставлю тебя говорить, я не смогу жить... Ты
ведь знаешь, кто я? Ты все про меня знаешь, нет?
- Я знаю все, Штирлиц. Я знаю про тебя все, русская свинья, и моя
смерть только приблизит твою... Но ты меня застрелишь, а тебе придется
ждать смерти многие годы, вдали от людских глаз, в таких муках, которые
еще не известны человечеству.
И в это время резко зазвонил телефон; Росарио тихо засмеялся; Штирлиц
напрягся, по-кошачьи бросился в спальню, снял трубку:
- Слушаю...
- Так это я, сеньор, - голос портье был сейчас другим, благостным;
видимо, успел приложиться, дай ему бог, есть люди, которые пьют без страха
за завтрашний день, трутни; с т р а д а е т тот, кто понимает ужас
потерянного времени, ощущая, что все восполнимо в жизни, кроме
неосуществленных дел.
- Все в порядке? - спросил Штирлиц.
- Да, сеньор. Я подниму пакеты?
- Не надо, - ответил Штирлиц, - я попозже сам...
Дав отбой, он продолжал говорить в трубку:
- Нет, нет, это мое дело, пусть ребята ждут, да, да... А сундуки
поднимите чуть позже, мы загрузим их на пароход в сундуках... Да нет же, у
меня есть шприц, проснутся уже на борту, там пусть вопят... Хорошо,
сейчас...
Они слушают каждое мое слово, подумал он, пусть думают; но я не мог
себе представить такой реакции, значит, я не нащупал болевой точки, плохо.
Он прошел мимо Росарио и шофера, которые смотрели на него глазами,
показавшимися Штирлицу белыми, так они были яростны, но и - впервые за все
время - испуганными, вернулся, воткнул кляп в рот Росарио, спустился вниз,
сказал портье, что отгонит машину приятельницы, сел за руль "плимута",
отогнал его за угол, въехал в темный двор, открыл капот, порвал все
провода, бегом вернулся в дом, забрал пакеты и поднялся в квартиру.
Росарио уже лежал на полу; видимо, сполз и, извиваясь, хотел
подкатиться, чтобы развязать шоферу руки зубами, кляп был ж и д к и й,
если постараться, можно выплюнуть.
Штирлиц молча поднял Росарио, снова бросил в кресло, вынул из
саквояжа шприц и две ампулы, достал из кармана рекламный проспект
компании, где он сидел "под крышей", и, развернув, показал одноглазому:
- Твоя подпись?
Тот стремительно глянул, отвернулся, ничего не ответил.
- Твоя, - словно бы за ним повторил Штирлиц. - А теперь представь,
что она стоит под таким обращением: "Я, известный в Буэнос-Айресе как Хосе
Росарио, офицер контрразведки генералиссимуса Франко, в течение многих лет
выполнял все поручения руководства. Я служил генералиссимусу без страха и
упрека. Я представитель нации, которая исповедует силу, но в первую
очередь - благородство. Когда мне поручили подвергнуть пыткам женщину,
испанку, Клаудиу Вилья Бьянку, только во имя того, чтобы заполучить
антинацистские материалы сенатора Оссорио, я был потрясен силой ее духа.
Она предпочла изуродовать себя, только б не опозорить высокое звание
испанки. Да, косвенно я виноват в ее гибели, да, я никогда не прощу себе
случившегося, но для того, чтобы мир узнал правду о том, что наша служба
пытает женщин, я решил уйти в свободный мир и открыть человечеству всю
правду"... Как? Ничего? Сколько твоих родственников, Росарио, ответят за
это письмо? Я увезу ведь тебя отсюда в ящике и погружу на пароход, где
капитаном служит мой друг...
- Не делай этого, - сказал Росарио, и Штирлиц заметил, как рванулся
шофер, уставившись на своего шефа ненавидящими глазами...
- Хорошо. Я могу этого не делать. Но тогда ты пойдешь со мной в
соседнюю комнату и ответишь на вопросы, которые меня интересуют.
- Развяжи руки.
- Рано. Я развяжу твои руки, когда мы кончим собеседование.
- Не будет никакого собеседования!.. Красная сволочь! Иха де пута,
кохонудо' долбанный! - Росарио сорвался на тонкий крик.
_______________
' Исп. ругательстиа.
- Тебя не услышат, - заметил Штирлиц. - Подъезд еще не заселен. А
когда в одной фразе слишком много мата, это не действует, Росарио... Но я
хочу продолжить мысль, чтобы тебе стала понятна неизбежность нашей
беседы... Смотри, что получается: я только что отправил в верное место
твое удостоверение, паспорт и телефонную книжку, - кстати, ты наивно
конспирировал агентуру, это просчитывается в два счета: красный, синий,
черный цвета - так работали районные уполномоченные гестапо, занося в
книжечку телефоны наиболее мобильных осведомителей. Их, между прочим, за
это наказывали... Волей-неволей ты провалил с е т ь, а ты, как выяснилось,
имел на связи друзей Евы Перон, журналистов, людей из армии - ай-яй-яй...
Ты хоть понимаешь, что после такого провала тебе не подняться? Даже если я
сейчас уйду, оставив вас здесь, - могу завязать морды наглухо, сдохнете
через пяток дней, могу не очень туго завязать, будете дышать, продержитесь
дольше, глядишь - чудо, ваши получат санкцию на то, чтобы войти в эту
квартиру, хотя ты знаешь, как это трудно - получить санкцию на то, чтобы
войти в такой дорогой дом, это в барак нетрудно, накостылял по шеям
обитателям, они ж безграмотные, жаловаться не решатся, на власть не
пожалуешься, сгноят, а сюда - ого-го-го... Но если представить себе чудо,
если бог смилостивится над вами, то и в этом случае ты погиб. Думаешь,
твой пес, - он кивнул на шофера, - будет молчать? Думаешь, он не передаст
слово в слово, что я говорил тебе? Думаешь, он тебя пощадит? Эй, шофер,
слушай внимательно и запоминай! Твой хефе носил с собой в кармане
документы, из которых явствовало, что он держал на связи в Барилоче немца
Рикардо Баума, в прошлом офицера абвера, связан с организацией генерала
Вагнера, или Верена, у него много псевдонимов, а фамилия одна - Гелен,
Рейнхард Гелен, запомнил? А в Вилле Хенераль Бельграно контактировал с
Блюмом. Ты запоминай, запоминай, память твоя - гарантия твоего спасения,
посидишь в лагере, отпустят, зато на Пуэота дель Соль не будут пытать, ты
же знаешь, как там это делают... Или изнасилуют у тебя на глазах жену... И
мать... Там держат ублюдков, животных, которые лишены человеческих
чувств... Теперь слушай дальше... Инженер Лопес в Кордове - это Кемп, из
ИТТ, тоже немецкий агент, живет здесь "под крышей"... А сеньор Блюм из
Бельграно и вовсе...
- Хватит! - просипел Росарио и облизнул совершенно синие губы. - Убей
его. Тогда я стану говорить.
- Я? - Штирлиц удивился, снова ощутив тепло Клаудии; она сейчас
стояла за спиной, очень близко, даже чувствовался аромат ее духов -
жареный миндаль, запах смерти. - Я не стану марать о него руки. Если тебе
это нужно - ты и делай.
- Развяжи руки.
- Я развяжу тебе одну руку, Росарио. Вторую мы привяжем к шее. С
тобой надо держать ухо востро... Ты ж такой принципиальный, верен присяге.
Отказываешься от беседы...
Штирлиц загнул левую руку Росарио за шею, обмотал ее ремнем вокруг
горла и затянул крутым узлом; достав из заднего кармана его кремовых брюк
плоский браунинг, сунул его в правую руку, чуть придерживая ее за плечо.
Если ты решишь изловчиться, подумал Штирлиц, и пальнуть в меня,
раздастся щелчок, и тогда все станет ясно; если же ты выцелишь висок
своего телохранителя и нажмешь на спуск, значит, я победил, значит, не зря
убежден, что все они разваливаются до задницы, когда понимают приближение
краха. Если инженер запорет станок, он может отремонтировать его; если
капитан посадит корабль на камни, он может, в конце концов, отдав по суду
все свои деньги, начать с нуля, нанявшись матросом в сложный рейс; даже
врач, зарезавший больного, отсидев год в тюрьме, - если был пьян во время
операции - потом вернется в медицину и спасет человечеству тысячи жизней;
через тернии - к звездам. А что может шпион, проваливший сеть? Ту, которая
стоила секретной службе миллионы долларов, годы работы, чья информация
положила начало новому курсу, в котором были задействованы политические
деятели и директора банков, командиры армейских подразделений и
руководители внешнеполитических ведомств?! Что ему делать, если благодаря
его оплошности произошел провал такого рода?
Росарио плавающе поднял руку и начал выцеливать висок своего
телохранителя. Рука его подрагивала, как он ни старался держать ее твердо.
Шофер смотрел на него, выпучив глаза, они, казалось, вот-вот лопнут,
вылетят черными брызгами, испачкав светлый ковер. Он что-то мычал, мотал
головою, потом начал биться лбом об пол; господи, какой страшный звук,
подумал Штирлиц, удары молотком о ствол свежеобструганной сосны.
- Я не попаду, - сказал, наконец, Росарио. - Рука трясется.
- Что ты предлагаешь? - спросил Штирлиц, стараясь говорить спокойно,
хотя тело его била дрожь, пальцы сделались ледяными, как раньше, в
Мадриде, до Канксерихи.
- Подвинь его ко мне.
Штирлиц легко взял браунинг из рук Росарио, подтащил к нему шофера,
тот пытался кричать что-то, из глаз его катились слезы, казалось, что это
и не слезы - так их было много, - а капли пота; они струились по его
мертвенно-бледному лицу; лицо, действительно, было мокрым и от пота, таким
мокрым, как у гимнаста, который весело делает упражнения под лучами
палящего солнца, и весь он бронзово-коричневый, ж и в о й, излучающий
здоровье, а шофер белел с каждой секундой все больше и больше, печать
животного ужаса изменила его до неузнаваемости, морщины сделались такими
глубокими, что лоб, виски и щеки стали походить на печеные яблоки...
- Так лучше? - спросил Штирлиц. - Тебе удобно, Росарио?
- Да, - ответил тот.
Штирлиц снова вложил ему в руку браунинг, намеренно з а б ы в
придержать плечо франкиста.
- Давай, - сказал он. - Бей.
Росарио отбросился назад, выгнул руку и нажал на спусковой крючок,
как только ствол поравнялся с лицом Штирлица; сухо лязгнуло, а потом стало
так тихо, что казалось, все звуки вокруг исчезли и растворились.
- Ну и что? - спросил Штирлиц. - Поигрался?
- Спусти меня с кресла, - сказал Росарио.
- Зачем?
- Дашь нож. Я его зарежу.
- А вдруг ты метнешь нож, как индеец из Голливуда?
- Поставь меня перед ним на колени.
- Зарежешь?
- Да.
- Вынуть у него кляп? Пусть орет?
- Если не боишься воплей - сними.
Штирлиц вынул кляп у шофера:
- Ну, помолился?
- Развяжи меня, развяжи, - прошептал шофер, - я буду говорить тихо, я
расскажу тебе, как он мне велел привезти твою бабу, я скажу, кто ее
убивал, я все видел, я ездил в Хенераль Бельграно к Блюму, я один знаю тот
дом, куда он меня отправлял...
- Где он? - спросил Штирлиц.
Росарио откашлялся:
- Штирлиц, вы будете слушать либо его, либо меня.
- Я буду слушать обоих. Мне интересно, когда вы говорите дуэтом.
- Этот особняк на окраине Бельграно, - сипел шофер. - Там немцы...
Около аэродрома... Это как замок, туда не пройдешь просто так, там три
системы охраны, там...
- Послушайте, Штирлиц, - сказал Росарио, - мои контакты по линии ИТТ
заинтересуют вас больше, чем фантазии этого придурка... Дайте нож...
- Но ведь ты начал с того, как комендант Алькасара дал расстрелять
своего сына, пожертвовав жизнью мальчика во имя торжества Франко...
Допустим, я позволю тебе зарезать этого подонка, а ты скажешь: "Все,
теперь я спокоен, он молчит, а уж я тем более не скажу ни слова"... Может
быть такое?
- Я открою все, - хрипел шофер, - все, до конца! Я скажу тебе,
красный, как они убили твою женщину, я не трогал ее, я только привез ее к
ним, но я видел, что они с ней делали!
- Верно, он привез ее по моему приказу, - сказал Росарио. - А вот кто
сообщил мне о ней, я могу сказать, только я...
Штирлиц полез за сигаретами:
- Кто?
Росарио как-то странно, словно горбатый (хотя сейчас он так сидит, я
же привязал ему руку к шее), пожал плечами:
- При нем говорить не стану.
- Ты ж все равно зарежешь его, - Штирлиц усмехнулся. - Какая разница,
что он услышит?
Достав из кармана нож, Штирлиц нажал кнопку на рукоятке, выскочило
длинное лезвие; вытерев рукоять платком, Штирлиц вставил нож в руку
Росарио; тот судорожно сжал пальцы, прохрипев:
- Опусти меня перед ним на колени.
Штирлиц посмотрел на шофера:
- Говори, что хочешь сказать, пока он не перерезал тебе горло.
Шофер снова задергался, лицо стало и вовсе мучнистым:
- Я знаю все адреса, по всей Аргентине, я ездил по его приказам... Я
помню все номера домов, я скажу все...
- Говори, - сказал Штирлиц.
Шофер, дергаясь, словно бы за ним кто гнался, начал говорить; в
уголках рта появилась с у х а я пена; Штирлиц отметил, что ряд адресов
ему знаком; остальные запишет магнитофон, не зря он истратил на него
столько денег, американская новинка, микрофон лежит у двери в спальню,
запись прекрасна, все будет на пленке.
- Он говорит правду, - кивнул Росарио. - Только он не знает главного.
Паролей, связей, истории вопроса. При нем я этого говорить не стану.
Штирлиц поднял Росарио под руки и опустил на пол рядом с шофером.
И тут шофер тонко завизжал; Росарио уперся ножом в его шею, шофер
начал извиваться; Росарио нажал что есть силы, и Штирлиц увидел, как
разорвалась кожа и металл всасывающе вошел в тело.
Штирлиц оторвал Росарио от дергавшегося шофера, приложил его
окровавленные пальцы к листу бумаги, - надо сохранить улики; снова
закурил, чтобы хоть как-то унять дрожь, которая била его все сильнее.
- Ну? - спросил он. - Теперь закончим беседу?
Росарио странно залаял; Штирлиц не сразу понял, что он смеется.
- Ты ж все правильно понял, иха дель пута! Зачем ты позволил мне
кончить его?! Я ничего не скажу тебе! Ничего!
- Скажешь, - вздохнул Штирлиц. - Все скажешь.
Он подошел к столу, взял шприц, сунул его в руку Росарио, сделал
инъекцию снотворного, позвонил в "Кларин" и сказал:
- Соедините-ка меня с отделом новостей... Передайте репортеру, что
его ждет сенсация...
- Не делай этого! - крикнул Росарио, упершись взглядом в бумагу с
кровавыми отпечатками своих пальцев, которая валялась возле трупа шофера.
- Не делай! Я буду говорить!
- Говори, - Штирлиц опустил трубку. - Я слушаю. Но если ты хоть
что-то утаишь, пенять придется на себя. Ты должен уснуть через час.
Говори.
И тот заговорил...
...Когда Росарио уронил голову на грудь, Штирлиц развязал шофера,
снял ремни с резидента Пуэрта дель Соль, позвонил в "Кларин", назвал
адрес, куда надо приехать ("Дверь открыта, вас ждет сенсация, можете
успеть в утренний номер"), пошел в соседнюю комнату, взял кассету, сунул
ее в портфель, оглядел комнату, все ли в порядке; все в порядке, собаке
собачья смерть, и де Лижжо не будет в претензии - главный убийца спит; он
жив; медленно направился к выходу; шорох за спиной услышал не ушами, а
кожей спины; резко пригнулся; нож, брошенный Росарио, врезался в дверь
рядом с головой; Росарио смотрел на него дурными глазами, медленно
поднимаясь с кресла; Штирлиц подошел к нему и всадил еще один шприц со
снотворным.
После этого позвонил представителю Франс Пресс и корреспонденту
"Нью-Йорк таймс", оставил адрес, заметив, что копии заключений экспертиз о
таинственном убийстве женщины в горах и об инциденте с Росарио лежат на
столе: "Сделайте снимки и вызывайте полицию; можете задать вопрос, где
сейчас "подозреваемый" Брунн и почему его подозревают. Он будет отрицать
все. Но вы жмите. К сожалению, не могу быть с вами, потому что улетаю в
Европу, самолет через семь минут, пограничный контроль уже прошел,
схватить меня невозможно при всем желании".
А потом он бросился на почту, получил пакет и выехал на своем
"фордике" из Буэнос-Айреса, взяв направление на Кордову, оттуда до Виллы
Хенераль Бельграно полтораста километров, не больше.
Previous Home Next