Previous Home Next
РОУМЭН, СИНАТРА, ЛАКИ (сорок седьмой)
__________________________________________________________________________
Фрэнк Синатра прилетел в Майами; не выходя из аэропорта в город,
пересел на ожидавший его "дуглас" Луччиано, раскрашенный, словно
карнавальный паяц, - красно-белые продольные линии, много синих звезд,
некий паллиатив национального флага, - и, кивнув трем безъязыким
телохранителям Лаки, прошел в кабину пилота: любил летать вместе с
экипажем, садился обычно на место второго летчика, в воздухе брал штурвал
на себя, испытывая острое ощущение счастья оттого, что громадная машина
послушна ему, словно маленький ребенок, которого водят на помочах, когда
он только-только начинает учиться ходить.
В Гаване на летном поле его ждали два "паккарда"; Лаки умел встречать
друзей. "Все же во мне неистребимо итальянское, - подшучивал он над собой,
- прекрасно известно, что от пули не уберегут и десять телохранителей; в
бронированную машину можно засадить пластиковую мину, да и вообще человек
слаб и хрупок, словно стрекоза, но ощущение бесшумной множественности,
постоянная тайна щекочут нервы. Что еще может щекотать нервы человеку, у
которого нет врагов?!"
Лаки Луччиано ждал Фрэнка Синатру в загородной вилле, на Варадеро,
неподалеку от замка Дюпона; долго хлопал его по плечам, говорил, что
наконец-то Италия получила своего национального героя в Штатах: "Нет
человека в стране, кто бы не знал твоих песен, Фрэнки-Бой, знаешь, какое
это для нас счастье?!" - "Не. надо дразнить янки тем, что я итальянец, -
заметил Синатра, - в стране взрыв национального патриотизма, сейчас лучше
быть стопроцентным американцем, поверь, Лаки. Когда все успокоится, мы еще
скажем свое слово, а пока давай будем обычными янки. Слава богу, что в
Голливуде рубят головы в основном неграм, евреям и славянам, я слишком
хорошо помню ту пору, когда судили Сакко и Ванцетти, мне плевать, что они
были красными, но ведь нас били другие банды подростков не за то, что мы
красные, а потому, что принадлежим к нации "грязных итальяшек".
Луччиано посмеялся: "Это хорошо, что ты стал мудрым, как тигр,
Фрэнки-Бой. Но если тигр долго не пускает в ход зубы, они у него крошатся.
Мне плевать на то, что про меня говорят. Пусть только не трогают. Я вырос
в условиях американской демократии: "говори, что угодно, но не пробуй
затронуть мои интересы, не спущу..." Пойдем, нас ждут Фрэнк Кастелло и Джо
Адонис, предстоит принять пару решений, и они далеко не просты..."
Луччиано говорил правду: решения, которые следовало принять, были
сложны, потому что речь шла о жизни и смерти его названного брата Бена
Зигеля и о новом бизнесе - наркотиках...
...После того как Луччиано был вывезен из американской тюрьмы, прошел
специальную подготовку на конспиративной базе военно-морской разведки США
с привлечением инструкторов ОСС, после его в ы б р о с а на Сицилию и
головоломной работы против нацистов, когда армия Паттона прошла сквозь
немецкие и фашистские укрепления практически без потерь, после того, как
Лаки вернулся в Нью-Йорк героем, но сразу же оказался под прессингом
старых политических противников из республиканского лагеря и был вынужден
покинуть страну, которую он любил, обосновался он не в Италии, как ему
было предписано, а на Кубе, девяносто миль от Майами, свой самолет, связь
постоянна, контакты не прерваны, а что есть важнее надежных контактов,
когда вертится бизнес?!
Лаки снял этаж в "Империале", купил виллу на Варадеро, два его
"паккарда" носились по улицам Гаваны под красный свет, полиция брала под
козырек, - ему это нравилось, он не считал нужным скрывать, как ему это
нравилось, чем меньше таишь сокровенное, тем лучше; в конечном счете на
Сицилии, прокладывая путь для американских войск, блокируя
партизан-коммунистов, он жил в пещере, спал на досках и ел черствый хлеб;
если сейчас человеку воздается за его труды, значит, это знамение божие.
Он устраивал приемы, на которые приходили сотни людей; угощения
славились изысканностью и, конечно, обилием; манера янки ставить на стол
салаты и фисташки казалась ему жлобской, - если уж позвал людей, дай им
поесть от души; он понимал, что это в нем от голодного детства и столь же
голодной юности; острее всего люди помнят чувство голода и ощущение
безнадежности, когда в кармане нет ни цента, а нужно купить билет на
сабвэй, чтобы доехать до биржи труда; переступить себя он, однако, не мог,
да и знал, что американцы народ прагматичный: где можно вкусно поесть -
забудут про диету, навернут так, что только хруст будет стоять за ушами.
Вот эти его щедрые приемы и привели к неожиданному краху: какой-то
журналист сообщил в американские газеты, что Лаки и не думает отдыхать в
Италии, шикует в Гаване, ошеломляя приезжих американцев и местную власть
царскими пирами и развлечениями в его ночных барах.
Поначалу Лаки Луччиано отмахнулся от этой новости; помощник его
адъютанта Гуарази сообщил об этом за завтраком; однако вечером он собрал
совещание штаба, поскольку ситуация стала развиваться стремительно: посол
Соединенных Штатов посетил министра иностранных дел Кубы и сделал
официальное заявление: "В случае, если мистер Луччиано не будет выдворен с
острова, правительство Соединенных Штатов предпримет экономические
санкции; всю ответственность за их плачевные результаты для Кубы власти
возьмут на себя".
Ночью Луччиано созвонился с американским резидентом:
- Эндрю, я был бы рад, если бы вы нашли для меня полчаса.
- О, конечно, Фрэдди, - ответил тот, впервые назвав псевдоним Лаки,
не имя, - давайте встретимся прямо сейчас, в нашем обычном месте, в
"Бодегите дель медиа".
Однако в этот маленький кабачок в районе Кавалерии (старая Гавана) он
не приехал: там обычно в ы с т у п а л Эрни Хемингуэй, да и многочисленные
американские туристы таращили глаза на певцов, исполнявших "гуантанамеру";
увиделись на конспиративной квартире Луччиано возле "Яхт-клуба".
- Что случилось, Эндрю? - спросил Лаки. - Я что-то никак не возьму в
толк: что произошло?
- Лаки, тебе надо лечь на грунт, - ответил резидент. - Я бессилен
что-либо сделать. Честное слово, если бы я знал правду, я бы сказал:
против тебя играют. Попробуй поглядеть линию Пендергаста, - это
единственно, что я могу тебе о т д а т ь... Информации у меня нет, я бы с
тобой поделился, ты знаешь, мне дороже дружба с тобою, чем с Генри,
поверь...
- Это посол? - спросил Луччиано.
- Да. Формально я хожу под ним, хотя у меня свой код и особые
интересы. Звони в любое время, но будет лучше, если ты сыграешь испуг и
отвалишь; пусть улягутся страсти.
- Я подумаю, Эндрю. Жаль, что бессилен помочь. Это обижает меня, -
сказал Лаки Луччиано. - Спасибо за ниточку Пендергаста, попробуем
размотать.
Через два дня разведка синдиката передала Лаки Луччиано меморандум, и
составлен он был не на кого-нибудь, но на президента Соединенных Штатов
Гарри Трумэна.
Оказалось, что еще в девятьсот восьмом году демократической партией
Канзас-Сити, родного города президента, руководил Том Пендергаст. Именно
он ввел в свой клуб застенчивого, худенького, очень молодого редактора
"Канзас-сити стар" Гарри Трумэна:
- Обкатайся в наших кругах, сынок, - посоветовал тогда Пендергаст, -
пойми, как делается политика. Это сложная наука. Искусство, точнее говоря.
Навык создавать коалиции и взрывать их, как только возникнет более
интересное предложение, которое можно обернуть во благо процветания этой
страны. А процветание гарантирует только одно: стремительный оборот денег.
Чем быстрее они совершают круговерть, тем больше прибыли оседает в банках.
А те обращают это на могущество державы, на что ж еще?!
Тогда Пендергаст понял, что, чем круче Белый дом завинчивает гайки
сухого закона, тем большую силу набирает "Коза ностра"; он съездил в
Чикаго, повстречался там с нужными людьми и вернулся в родной город с
неким Филиппе Каролло: "Это мой новый заместитель, знающий юрист и
надежный партнер в бизнесе".
Газета Гарри Трумэна повела кампанию за избрание Каролло в местный
сенат; п р о в е л и; вскоре после этого Каролло выдвинул Трумэна в
сенат Соединенных Штатов.
Трумэн испытал шок, когда - в Вашингтоне уже - узнал об аресте
Каролло; хотел связаться со своим боссом - Пендергастом, но тот лежал в
клинике; Трумэн полетел на родину, но успел лишь на похороны Пендергаста;
венок, который он положил на могилу старика, поражал обилием роз и гвоздик
с вкрапленными синими гиацинтами, цвет национального флага: патриотизм
прежде всего.
После траурной процессии Трумэн обмолвился несколькими словами с
племянником Пендергаста и его наследником Джимом. "Пусть все идет, как
идет, Гарри, - сказал Пендергаст-младший, - наши друзья прислали своего
человека, это Чарли Бенаджо, крепкий парень, пришло время выдвижения новых
кадров, Каролло - сыгранная карта, мы ему поможем, не думайте, но ставить
на него больше нет смысла, тем более что ему еще сидеть восемь лет".
Уже после того, как Трумэн сел в кресло президента, между
Пендергастом-младшим и Бенаджо произошел разрыв; скандал грозил перерасти
в излишне громкий; несколько раз упоминалось имя Трумэна; надо было
успокоить общественное мнение; именно поэтому объектом для удара по мафии
выбрали Лаки Луччиано, арест ему не грозит, а шума много, - пусть все
знают, что президент и его штаб беспощадны по отношению к любому
представителю мира организованной преступности.
Лаки снова позвонил в резидентуру; Эндрю приехал на встречу через
час. Выслушав Лаки, сказал:
- Ты же понимаешь, что я не в силах противостоять Белому дому?
- А я бы встал на твою защиту, Эндрю... Даже если бы сам господь бог
обидел тебя без всякого на то повода.
- Ты - богатый, - вздохнул Эндрю. - Тебе можно задирать даже бога. А
я чиновник, Лаки. Бедный чиновник, который вынужден держаться за кресло.
Такая уж у нас судьба...
- Стоит ли бросать друга в беде, Эндрю?
- Стоит ли требовать от друга невозможного. Лаки? Ты же сам часто
повторяешь эти слова...
- Ты не пытался связаться с боссами?
- Пытался. Они тоже считают, что ты должен лечь на грунт. Пока что.
На какое-то время. В конечном счете мы поможем тебе в Европе.
- Хорошо, Эндрю, - ответил Луччиано. - Я приму твой совет к сведению.
С этим и ушел.
Твари, сказал он себе, садясь в машину, маленькие, трусливые люди;
получив свое, прячутся в норку, как мышата; что ж, они еще пожалеют о том,
что так легко о т д а л и меня мистеру президенту. Я не та монета,
которой можно расплачиваться за собственные грехи, они в этом убедятся.
В свои апартаменты, снятые в отеле. Лаки Луччиано не вернулся; сразу
же отправился на Варадеро; вызвал на совещание Фрэнка Кастелло, брата
создателя чикагской мафии Ральфа Капоне, мудрого Джо Адониса и автора
к о н ц е п ц и и игорных домов нового типа Вильяма Моретти; попросил
прилететь и Синатру, тем более Фрэнки-Бой отчего-то заинтересовался Пепе
Гуарази.
- Поскольку я на мушке, - сказал Луччиано, когда друзья собрались на
огромной террасе (двести квадратных метров, выдвинутых в океан), - и этот
ужин можно считать в какой-то мере прощальным, встретимся, видимо, лишь
через полгода, когда утихнут страсти, мне бы хотелось обсудить с вами два
кардинальных вопроса... Первое: виски продают в каждой аптеке, в любом
баре и ресторане, виски дороги, люди предпочитают пиво, от него тоже
балдеют, но стоит это в семь раз дешевле... Вношу предложение: Сицилия
превращается в мировой центр по переправке наркотиков в Штаты... Таким же
центром, но в основном кокаиновым, должен стать какой-то регион Латинской
Америки. Это предстоит проработать. Времени мало, а решение надо принять
до моего отъезда... Кто за то, чтобы утвердить сицилийский план?
- Болезнь наркомании может оказаться неуправляемой, Лаки, - заметил
Моретти. - У меня трое детей... Как бы этот бизнес не ударил бумерангом по
нашим семьям.
- На то ты и отец, чтобы держать детей в узде, - отрезал Лаки. - Ты
не янки, которые цацкаются с отпрысками. Ты итальянец. Твое слово - закон
для семьи. Нет, твое опасение не серьезно, Вильям, итальянцы умеют быть
сильными, когда речь идет об их женщинах и детях. Сила - это форма
доброты, согласись... Пусть ученые выдумают противоядие, найдут что-нибудь
безвредное, что могло бы так же веселить людей, как опиум или кокаин. В
конечном счете мы поможем человечеству не быть злым, не кидаться друг на
друга в ярости, подходи ко всему с точки зрения здравого смысла... Люди
выдумали атомную бомбу, но ведь через полгода каждый мог приобрести чертеж
бомбоубежища... Изобрели газы - ужас, конец света, мор! Появился
противогаз, и все встало на свои места. Нельзя регулировать прогресс,
Вильям. Это пустая затея. Он не поддается коррективам, идет сам по себе.
Каждое действие рождает противодействие, логика, не сердись, что я был
резок, но среди друзей нельзя кривить душой...
- Я - за, - сказал Кастелло, - хотя я тоже вижу в этом деле
бумеранг...
- Спасибо, друзья, - заключил Лаки. - И, наконец, второе... Вы все
знаете, что Бен Зигель для меня больше, чем брат... Как и для
Фрэнки-Боя... Вы все знаете, сколько раз он спасал мне жизнь... Но то, что
он вытворяет, ставит под угрозу не только наше дело, но и его самого. А он
ведь нам всем очень дорог, верно?
- Он замечательный парень, - сказал Синатра. - Просто ему крепко не
везет... У каждого человека бывают такие полосы, надо ее пережить...
Лаки положил свою ладонь на длинные пальцы Синатры:
- Ты очень добрый человек, Фрэнки-Бой, за это тебя так любит
Америка... Знаешь, сколько Бен задолжал банкам?
- Три миллиона, - ответил Вильям Моретти. - Мы навели справки.
Лаки покачал головой:
- Шесть с половиной. Если быть точным, шесть миллионов пятьсот сорок
три тысячи баков.
- Он взял под двенадцать процентов три миллиона у семьи дона Кало, -
заметил Кастелло. - Мне это очень не нравится.
Лаки кивнул:
- Мне тоже. Поэтому я предлагаю следующее: мы возьмем на себя все
долги Бена Зигеля, сделаем его генеральным директором отеля "Фламинго",
поручим игорный бизнес в Лас-Вегасе и запретим принимать какие бы то ни
было решения без нашей санкции.
- Ты хочешь простить ему шесть с половиной миллионов долларов? -
удивился Кастелло. - Слишком дорогой подарок.
- Эти деньги вернутся к нам через полтора года. Я все просчитал с
моими адвокатами. Они летали в Неваду, потом провели беседу с агентами
налогового управления в Вашингтоне. Бену не под силу реклама на радио и в
газетах. Он не знает, как ладить с властями штата. Он слишком уверовал в
то, что все покупается непосредственно за деньги. Это обижает уважаемых
людей, ставит их в положение потаскух, так нельзя, прежде всего надо быть
джентльменом.
- Я поддерживаю Лаки, - сказал Синатра. - Бен Зигель - чистый
человек, он лишен чувства жадности, такие - редкость.
- Голосуем? - спросил Лаки. - Мне бы очень хотелось, друзья, чтобы вы
доверились мне. В крайнем случае, если убыток не будет покрыт, я берусь
внести его долг в нашу общую кассу.
...Когда наутро Зигель узнал о решении совещания, он позвонил Лаки:
тот купался вместе с Синатрой, гоняли вдоль по берегу брассом, - в глубину
плавать нельзя, акулы; впрочем. Лаки порою уплывал на яхте в океан, три
его телохранителя с карабинами устраивались на мачтах, а он нырял с борта;
когда начинали грохотать выстрелы, он быстро оглядывался, стараясь
угадать, где появится кровавый круг, - ребята били по акулам без промаха,
купание между хищниками щекотало нервы, возвращало в молодость, почему так
быстролетна жизнь?!
- Слушаю тебя, Бен, - сказал Лаки, наблюдая за тем, как горькая
океанская вода стекала с его крепкого тела на изразцовый пол веранды, -
очень рад, что ты позвонил, брат.
- Брат? - переспросил тот с нескрываемой яростью. - Ты назвал меня
"братом"?
- А как же мне называть тебя?
- Ты подонок, Лаки! Неблагодарный, мелкий подонок!
- Зачем ты обижаешь меня, Бен? Что я сделал тебе плохого?
- Нет, вы посмотрите на этого апостола! - Бен, видимо, был пьян,
говорил громко, как на рынке. - Ты разорил меня, любимый брат! Пустил по
миру! Мне теперь положено распахивать дверцу твоего "паккарда", когда ты
решишь провести ночь во "Фламинго", в том отеле, куда я вложил всего
себя?! Или я должен рапортовать тебе о ситуации после того, как ты примешь
ванну и вызовешь в свой апартамент? Или я должен передавать сводки о
доходах кому-то из твоих адъютантов? Скажи кому! Я приготовлюсь заранее.
Витторио? Луке? Гуарази? Николо?
- Бен, ты болтаешь ерунду... Причем по телефону... Как ты был моим
другом, так ты им и остался. Мне стоило большого труда отбить для тебя то,
что я смог отбить... Генеральный директор, получающий процент с дохода, -
не так уж и плохо...
- Ты бы на такое согласился?!
- Я бы не стал влезать в авантюру, Бен. Я бы сначала посоветовался с
братьями... Выслушал их мнение... Только после этого я бы начал дело...
- Словом, так, б р а т... Либо ты отменяешь то, о чем вы за моей
спиной сговорились, либо пенять тебе придется на себя. В Голливуде любят
сенсации, а ты знаешь, что я умею рассказывать байки.
- Хорошо, Бен, - задумчиво ответил Лаки. - Я постараюсь что-нибудь
для тебя сделать.
- Только не очень долго старайся. Лаки! А то ведь я тоже знаю, как
надо поступать! Я очень не люблю, когда меня отдают на съедение волкам! Я
умею отвечать ударом на удар! Я скажу Америке то, чего никто не сможет ей
сказать.
- Дай мне время, Бен, - сказал Лаки. - И не глупи. Мы же с тобой
братья. Неужели ты позволил себе забыть, как мы начинали?
- Я сказал свои условия, - отрезал Бен. - И ты знаешь, где меня
найти.
Лаки Луччиано долго стоял у телефона, слушая, как резко, словно 505 в
ночи, пищали гудки отбоя; яростно бросил трубку на пол, она раскололась,
как кокосовый орех; обернулся к Гуарази:
- Позвони к Джонни, передай, что Бен тяжко заболел, пусть отправят к
нему самых хороших врачей...
И вернулся на берег.
- Что-нибудь случилось? - спросил Синатра.
- Ровным счетом ничего. Почему ты решил, будто что-то случилось?
- Потому что я артист, Лаки. Я обладаю даром чувствования.
- Ну и что ты почувствовал?
- Что-то плохое. И ты совсем белый...
- Ну, это легко исправить, Фрэнки-Бой, - Лаки обернулся к
телохранителю, что сидел под пальмой, крикнул, чтобы принесли виски;
раздраженно выбросив лед на песок, выпил; протянул лакею стакан; тот
плеснул еще раз - на донышко, по-американски. "Лейте до краев, - тихо
сказал Луччиано, - я же хочу выпить, а не выгадать паузу"; медленно,
маленькими глотками в о б р а л в себя желтую влагу, бросил стакан на
песок, поднялся, разбежался, прыгнул в океан и пошел кролем на глубину.
Синатра закричал:
- Лаки! Не сходи с ума! Лаки!
На берег высыпали телохранители, столкнули в воду лодку с сильным
шведским мотором, понеслись следом за Лаки; он обернулся в ярости:
- Вон отсюда! Я что, звал вас?!
Заплыв в океан, он перевернулся на спину и заплакал, потому что
явственно, словно в кино, увидел худенького Бена, который швырнул его на
землю, а сам выпустил очередь из автомата в тех, кто стоял напротив с
пистолетами в руках: "Ну, псы, ну, твари, они смеют поднять руку на моего
брата, ну, падаль подзаборная! Вставай, Лаки, прости, что я был вынужден
толкнуть тебя, нельзя толкать друзей, даже если хочешь им добра, но они бы
прошили тебя насквозь, так что купи себе новые брюки, я виноват, что эти
порвались, зато ты у меня здоровенький; черт с ними, с этими брюками..."
Пусть меня сожрут акулы - это быстрая смерть, думал Лаки, глядя на
растекшиеся слезами облака, пусть придет конец, я его заслужил, но ведь он
сам во всем виноват! Что я могу сделать, если против него встали все?!
Разве можно ссориться со всеми, разве можно считать себя умнее всех?!
Господи, прости меня! Но я не мог поступить иначе! Не мог, ну никак не
мог! За мною дело, тысячи людей, я отвечаю за них, неизвестных мне,
маленьких и темных, я Лаки Луччиано, а брат хочет нанести удар по этим
людям... Нет, он не х о ч е т, он уже н а н е с удар! Что же мне
остается делать? Ждать, пока он соберет пресс-конференцию и расскажет о
нашем бизнесе?!
Лаки вернулся на берег через полчаса; лицо было, как обычно,
улыбчивым, спокойным:
- Прости меня, Фрэнки-Бой, - сказал он, - очень хорошо, что ты не
поплыл следом, я был бы очень раздосадован этим, я люблю рисковать в
одиночку, вместе я люблю побеждать...
- Лаки, а теперь я бы хотел обсудить с тобой одним некий сумасшедший
проект, - сказал Синатра. - Он настолько сумасшедший, что говорить о нем
при ком-то третьем - значит, ронять свой авторитет...
- Давай обсудим сумасшедший проект, - легко согласился Лаки. - Иногда
сумасшествие таит в себе высший разум.
- Тебе ничего не говорит имя Роумэн? Пол Роумэн из ОСС?
- Откуда мне знать людей ОСС? - усмехнулся Лаки; даже с самыми
близкими он никогда не говорил ни слова о работе на разведку во время
войны; об этом знали только два человека из синдиката - Меир Лански и
Ланца; итальянцы не простят сотрудничества с п р а в и т е л ь с т в о м
другой страны, такой уж они народ, да и потом, будь то политики ОСС или
стратеги флотской разведки, все равно они все легавые, такая уж у них
суть, нельзя же переделать пойнтера, заставив его пасти выводок
вальдшнепов.
Он всегда помнил, как к нему обратились р е б я т а Макайра по поводу
одного их друга, потерявшего голову из-за девки: "Резидент в Испании,
идеалист, зовут Пол Роумэн, надо помочь ему сделаться реалистом; объект -
его девка, красотка из Норвегии, он ее очень любит, и семья Спарка, тоже в
прошлом был с нами, вел Португалию, у него дети, малыши очаровательны,
пусть, в случае нужды, поиграют на вашей ферме, дадут каждому по пони,
научат седлать, мальчишки забывают родителей, если им дать собак и пони,
но относиться к ним надо как к своим детям... Контракт будет стоить сто
тысяч, больше у нас нет денег, но зато есть память - мы отблагодарим тебя,
Лаки".
Наиболее деликатные операции Лаки поручал Гуарази; тот был обязан ему
всем, не столько даже он, сколько семья: именно Лаки спас его отца от
тюрьмы, а сестру вытащил из квартиры Чарли-Беса, сутенер умел играть роль
священника, сколько девушек погубил, падаль...
- Тогда я расскажу тебе фабулу дела, - продолжил Синатра, наблюдая за
тем, как Лаки выпил еще один стакан виски; такое он видел первый раз:
Луччиано никогда не пил и бранил Бена за то, что тот любит гулять, а
напившись, лезет на рожон, действительно лишен страха, тоже какая-то
аномалия, оборотная сторона трусости.
Выслушав Синатру, выпил еще полстакана; лицо побледнело, осунулось за
этот час, даже скулы стали выпирать; Лаки вспомнил растерянное лицо
резидента Эндрю, его испуг по поводу происходящего: "Зря вы меня бросили,
р е б я т а, так друзья не поступают; прощать можно ошибку, неловкость,
пьяную грубость; нельзя прощать продуманное, заранее спланированное
отступление, когда друга бросают в беде".
- А почему бы не рискнуть? - задумчиво спросил Лаки. - Ты знаешь
этого самого Роумэна?
- Видел пару раз... За ним топают...
- Кто?
- По-моему, семья дона Кало... И разведка...
- Чем он может интересовать дона Кало? - Лаки насторожился. - Я не
хочу ссор между друзьями.
- С доном Кало дружит режиссер Гриссар... А он довольно часто ездит в
Европу, видимо, помогает разведке... У меня нет доказательств, я так
чувствую, Лаки... Я допускаю, что у дона Кало нет интересов к этому самому
Роумэну. Просто Гриссар обратился с просьбой, режиссер, хорошая с в я з ь,
почему не помочь? Да и потом сам Гриссар присматривается к Роумэну - тот
набит сюжетами...
- Чем?
- Всякого рода историями про войну. Он служил в Европе, забрасывался
в немецкий тыл, я же тебе говорил... Человек должен дозреть, - только
тогда он сможет связно изложить то, что пережил. Писать, как и петь, надо
начинать в тот момент, когда ты просто не можешь не делать этого...
- Я могу поверить тебе, Фрэнки, что дон Кало не имеет интереса к
этому самому...
- Роумэну...
- Роумэну, - повторил Луччиано задумчиво. - Слушай, а ведь ты
чувствуешь, что мне известно это имя. Ты ощущаешь, что я с тобой играю.
Почему ты не скажешь мне об этом открыто?
- Зачем? Друзей теряют в том случае, если говорят им в лицо то, что
они хотят скрыть. Думаешь, я не скрываю от тебя что-то? Мужчина обязан
скрывать от друга какие-то вещи... Друг не имеет права знать, что ты
когда-то оказался трусом, уступил женщине, предал близкого... Разве можно
обижать друга знанием такого рода?
- Так говорит Бен, - заметил Лаки. - Ты повторил его слова.
- Ты поможешь ему?
- Конечно, - ответил Лаки. - Я сделаю все, что в моих силах. Но ведь
ты видел, как себя вели остальные, я не всемогущ... А с Роумэном... Ладно,
я отправлю к нему Гуарази, пусть поговорят, может, действительно этот
самый гестаповец отдаст им ключи от своих кладов...
- Кстати, именно Роумэн рассказал мне, что готовил тебя к забросу на
Сицилию по линии ОСС, - сказал Синатра. - И он ставит Гриссару условие:
роль Лаки должен сыграть я...
...Через час Пепе, он же Гуарази, он же Манетти, вылетел в Нью-Йорк;
провожая его, Лаки сказал:
- Меня обидели те, кого мы провели по горным дорогам Сицилии, Пепе.
Меня обидели те люди, которым ты помогал в Лиссабоне и Мадриде. Ударь их.
Пусть они знают, что мы не прощаем трусов. Гарантируй Роумэну свободу
поступка. Будь с ним - это наше условие. А с нами пусть побудет его жена.
- Нет, босс, - Гуарази покачал головой. - Роумэн умеет применять
силовые приемы. Ни его жены, ни семьи Спарка мы не сможем найти. Они на
яхте. В Европе. А Спарк, я вам говорил о нем, ждет наших людей здесь, в
"Гранд-отеле". Вы заберете его, пока я не кончу экспедицию?
- Мужчина мало чего значит, - заметил Лаки.
- Этот мужчина для Роумэна значит многое. - Он поднял свои грустные,
иссиня-черные глаза на Лаки. - Он для него значит то же, что для вас Бен
Зигель...
Через два часа после вылета Гуарази позвонили из Лос-Анджелеса, жена
Зигеля, захлебываясь плачем, прокричала:
- Лаки, Лаки, Лаки, брат мой! Только что убили Бена! Его больше нет!
Его убили, Лаки!
...Лаки Луччиано обнял Синатру, погладил его по затылку и тихо
сказал:
- Ты обязан лететь на похороны моего брата. Поцелуй его в лоб,
Фрэнки-Бой. И положи в ноги венок. И пусть там будет написано: "Твоя жена
и твои дети, незабвенный Бен, это моя сестра и мои племянники". И пусть
это увидят Кастелло и Адонис. Пусть это увидят все.
Previous Home Next