Previous Home Next
16.2.1945 (03 часа 12 минут)
Подбросив Эрвина домой, Штирлиц ехал очень медленно, потому что он
уставал после каждого сеанса связи с Центром.
Дорога шла через лес. Ветер стих. Небо было чистое, звездное,
высокое.
"Хотя, - продолжал рассуждать Штирлиц, - Москва права, допуская
возможность переговоров. Даже если у них нет никаких конкретных данных -
такой допуск возможен, поскольку он логичен. В Москве знают о той грызне,
которая идет тут вокруг фюрера. Раньше эта грызня была целенаправленна:
стать ближе к фюреру. Теперь возможен обратный процесс. Все они: и Геринг,
и Борман, и Гиммлер, и Риббентроп - заинтересованы в том, чтобы сохранить
рейх. Сепаратный мир для каждого из них - если кто-либо из них сможет его
добиться - будет означать личное спасение. Каждый из них думает о себе, но
никак не о судьбах Германии и немцев. В данном случае пятьдесят миллионов
немцев - лишь карты в их игре за себя. Пока они держат в своих руках
армию, полицию, СС, они могут повернуть рейх куда угодно, лишь бы получить
гарантии личной неприкосновенности..."
Острый луч света резанул по глазам Штирлица. Он зажмурился и
автоматически нажал на педаль тормоза. Из кустов выехали два мотоцикла СС.
Они стали поперек дороги, и один из мотоциклистов направил на машину
Штирлица автомат.
- Документы, - сказал мотоциклист.
Штирлиц протянул ему удостоверение и спросил:
- А в чем дело?
Мотоциклист посмотрел его удостоверение и, козырнув, ответил:
- Нас подняли по тревоге. Ищем радистов.
- Ну и как? - спросил Штирлиц, пряча удостоверение в карман. - Пока
ничего?
- Ваша машина - первая.
- Хотите заглянуть в багажник? - улыбнулся Штирлиц.
Мотоциклисты засмеялись:
- Впереди две воронки, осторожнее, штандартенфюрер.
- Спасибо, - ответил Штирлиц. - Я всегда осторожен...
"Это после Эрвина, - понял он, - они перекрывают дороги на восток и
на юг. В общем, довольно наивно, хотя в принципе правильно, если иметь
дело с дилетантом, не знающим Германии".
Он объехал воронки - они были свежие: в ветровик пахнуло тонким
запахом гари.
"Вернемся к нашим баранам, - продолжал думать Штирлиц. - Впрочем, не
такие уж они бараны, как их рисуют Кукрыниксы и Ефимов. Значит, отмычка,
которую я для себя утверждаю: личная заинтересованность в мире для
Риббентропа, Геринга или Бормана. После того как я отработаю высшие сферы
рейха, следует самым внимательным образом присмотреться к Шпееру: человек,
ведающий промышленностью Германии, не просто талантливый инженер;
наверняка он серьезный политик, а этой фигурой, которая может выйти к
лидерам делового мира Запада, я еще толком-то и не занимался".
Штирлиц остановил машину возле озера. Он не видел в темноте озера, но
знал, что оно начинается за этими соснами. Он любил приезжать сюда летом,
когда густой смоляной воздух был расчерчен желтыми стволами деревьев и
белыми солнечными лучами, пробившимися сквозь игольчатые могучие кроны. Он
тогда уходил в чащу, ложился в высокую траву и лежал недвижно - часами.
Поначалу ему казалось, что его тянет сюда оттого, что здесь тихо и
безлюдно, и нет рядом шумных пляжей, и высокие желто-голубые сосны, и
белый песок вокруг черного озера. Но потом Штирлиц нашел еще несколько
таких же тихих, безлюдных мест вокруг Берлина - и дубовые перелески возле
Науэна, и громадные леса возле Заксенхаузена, казавшиеся синими, особенно
весной, в пору таяния снега, когда обнажалась бурая земля. Потом Штирлиц
понял, что его тянуло именно к этому маленькому озеру: одно лето он прожил
на Волге, возле Гороховца, где были точно такие же желто-голубые сосны, и
белый песок, и черные озерца в чащобе, прораставшие к середине лета
зеленью. Это желание приехать к озерцу было в нем каким-то автоматическим,
и порой Штирлиц боялся своего постоянного желания, ибо - чем дальше, тем
больше - он уезжал отсюда расслабленным, размягченным, и его тянуло
выпить... Когда в двадцать втором году он ушел по заданию Дзержинского из
Владивостока с остатками белой армии и поначалу работал по разложению
эмиграции изнутри - в Японии, Маньчжурии и Китае, ему не было так трудно,
потому что в этих азиатских странах ничто не напоминало ему дом: природа
там изящней, миниатюрней, она аккуратна и чересчур красива. Когда же он
получил задание Центра переключиться на борьбу с нацистами, когда ему
пришлось отправиться в Австралию, чтобы там в германском консульстве в
Сиднее заявить о себе, о фон Штирлице, обворованном в Шанхае, он впервые
испытал приступ ностальгии - в поездке на попутной машине из Сиднея в
Канберру. Он ехал через громадные леса, и ему казалось, что он перенесся
куда-то на Тамбовщину, но когда машина остановилась на семьдесят восьмой
миле, возле бара, и он пошел побродить, пока его спутники ожидали
сандвичей и кофе, он понял, что рощи эти совсем не те, что в России, - они
эвкалиптовые, с пряным, особым, очень приятным, но совсем не родным
запахом. Получив новый паспорт и проработав год в Сиднее в отеле у
хозяина-немца, который деньгами поддерживал нацистов, Штирлиц переехал по
его просьбе в Нью-Йорк, там устроился на работу в германское консульство,
вступил в члены НСДАП, там выполнил первые поручения секретной службы
рейха. В Португалию его перевели уже официально - как офицера СД. Он там
работал в торговой миссии до тех пор, пока не вспыхнул мятеж Франко в
Испании. Тогда он появился в Бургосе в форме СД - впервые в жизни. И с тех
пор жил большую часть времени в Берлине, выезжая в краткосрочные
командировки: то в Загреб, то в Токио (там перед войной он в последний раз
видел Зорге), то в Берн. И единственное место, куда его тянуло, где бы он
ни путешествовал, было это маленькое озерцо в сосновом лесу. Это место в
Германии было его Россией, здесь он чувствовал себя дома, здесь он мог
лежать на траве часами и смотреть на облака. Привыкший анализировать и
события, и людей, и мельчайшие душевные повороты в себе самом, он вывел,
что тяга именно в этот сосновый лес изначально логична и в этой тяге нет
ничего мистического, необъяснимого. Он понял это, когда однажды уехал сюда
на целый день, взяв приготовленный экономкой завтрак: несколько
бутербродов с колбасой и сыром, флягу с молоком и термос с кофе. Он в тот
день взял спиннинг - была пора щучьего жора - и две удочки. Штирлиц купил
полкруга черного хлеба, чтобы прикормить карпа, - в таких озерцах было
много карпов, он знал это. Штирлиц раскрошил немного черного хлеба возле
камышей, потом вернулся в лес, разложил на пледе свой завтрак -
аккуратный, в целлофановых мешочках, похожий на бутафорию в витрине
магазина. И вдруг, когда он налил в раздвижной синий стакан молока, ему
стало скучно от этих витринных бутербродов, и он стал ломать черный хлеб и
есть его большими кусками и запивать молоком, и ему стало
сладостно-горько, но в то же время весело и беспокойно. Он вспомнил такую
же траву, и такой же синий лес, и руки няни - он помнил только ее пальцы,
длинные и ласковые, и такой же черный хлеб, и молоко в глиняной кружке, и
осу, которая ужалила его в шею, и белый песок, и воду, к которой он с
ревом кинулся, и смех няни, и тонкий писк мошки в предзакатном белом
небе...
"Зачем я остановился? - подумал Штирлиц, медленно прохаживаясь по
темному шоссе. - А, я хотел отдохнуть... Вот я и отдохнул. Не забыть бы
завтра, когда поеду к Эрвину за ответом от Алекса, взять консервированное
молоко. Наверняка я забуду. Надо сегодня же положить молоко в машину, и
обязательно на переднее сиденье".
Previous Home Next