Previous Home Next
АЛОГИЗМ ЛОГИКИ
__________________________________________________________________________
Штирлиц сейчас ничего не видел, кроме шеи Мюллера. Сильная, аккуратно
подстриженная, она почти без всякого изменения переходила в затылок.
Штирлиц видел две поперечные складки, которые словно отчеркивали черепную
коробку от тела - такого же, впрочем, обитого, сильного, аккуратного, а
потому бесконечно похожего на все тела и черепа, окружавшие Штирлица эти
годы в Германии. Порой Штирлиц уставал от ненависти, которую он испытывал
к людям, в чьем окружении ему приходилось работать последние двенадцать
лет. Сначала это была ненависть осознанная, четкая: враг есть враг. Чем
дальше он втягивался в механическую, повседневную работу аппарата СД, тем
больше получал возможность видеть процесс изнутри, из святая святых
фашистской диктатуры. И его первоначальное видение гитлеризма как единой,
устремленной силы постепенно трансформировалось в полное непонимание
происходящего: столь алогичны и преступны по отношению к народу были акции
руководителей. Об этом говорили между собой не только люди Шелленберга или
Канариса - об этом временами осмеливались говорить даже гестаповцы,
сотрудники Геббельса и люди из рейхсканцелярии. Стоит ли так
восстанавливать против себя весь мир арестами служителей церкви? Так ли
необходимы издевательства над коммунистами в концлагерях? Разумны ли
массовые казни евреев? Оправдано ли варварское обращение с военнопленными,
особенно русскими? Эти вопросы задавали друг другу не только рядовые
сотрудники аппарата, но и такие руководители, как Шелленберг, а в
последние дни и Мюллер. Но, задавая друг другу подобные вопросы, понимая,
сколь пагубна политика Гитлера, они тем не менее этой пагубной политике
служили - аккуратно, исполнительно, а некоторые - виртуозно и в высшей
мере изобретательно. Они превращали идеи фюрера и его ближайших помощников
в реальную политику, в те зримые акции, по которым весь мир судил о рейхе.
Лишь только выверив свое убеждение в том, что политику рейха сплошь и
рядом делают люди, критически относящиеся к изначальным идеям этой
политики, Штирлиц понял, что им овладела иная ненависть к этому
государству - не та, что была раньше, а яростная, подчас слепая. В
подоплеке этой слепой ненависти была любовь к народу, к немцам, среди
которых он прожил эти долгие двенадцать лет. "Введение карточной системы?
В этом виноваты Кремль, Черчилль и евреи. Отступили под Москвой? В этом
виновата русская зима. Разбиты по Сталинградом? В этом повинны изменники
генералы. Разрушены Эссен, Гамбург и Киль? В этом виноват вандал Рузвельт,
идущий на поводу у американской плутократии". И народ верил этим ответам,
которые ему готовили люди, не верившие ни в один из этих ответов. Цинизм
был возведен в норму политической жизни, ложь стала необходимым атрибутом
повседневности. Появилось некое новое, невиданное раньше понятие
правдолжи, когда, глядя друг другу в глаза, люди, знающие правду, говорили
один другому ложь, опять-таки точно понимая, что собеседник принимает эту
необходимую ложь, соотнося ее с известной ему правдой. Штирлиц
возненавидел тогда безжалостную французскую пословицу: "Каждый народ
заслуживает своего правительства". Он рассуждал: "Это национализм
навыворот. Это оправдание возможного рабства и злодейства. Чем виноват
народ, доведенный Версалем до голода, нужды и отчаяния? Голод рождает
своих "трибунов" - Гитлера и всю остальную банду".
Штирлиц одно время сам боялся этой своей глухой, тяжелой ненависти к
"коллегам". Среди них было немало наблюдательных и острых людей, которые
умели смотреть в глаза и понимать молчание.
Он благодарил бога, что вовремя "замотивировал" болезнь глаз, и
поэтому почти все время ходил в дымчатых очках, хотя поначалу ломило в
висках и раскалывалась голова - зрение-то у него было отменное.
"Сталин прав, - думал Штирлиц. - Гитлеры приходят и уходят, а немцы
остаются. Но что с ними будет, когда уйдет Гитлер? Нельзя же надеяться на
танки - наши и американские, которые не позволят возродить нацизм в
Германии? Ждать, пока вымрет поколение моих "товарищей" - и по работе, и
по возрасту? Вымирая, это поколение успеет растлить молодежь, детей своих,
бациллами оправданной лжи и вдавленного в сердца и головы страха. Выбить
поколение? Кровь рождает новую кровь. Немцам нужно дать гарантии. Они
должны научиться пользоваться свободой. А это, видимо, самое сложное:
научить народ, целый народ, пользоваться самым дорогим, что отпущено
каждому, - свободой, которую надежно гарантирует закон..."
Одно время Штирлицу казалось, что массовое, глухое недовольство
аппарата при абсолютной слепоте народа, с одной стороны, и фюрера - с
другой, вот-вот обернется путчем партийной, гестаповской и военной
бюрократии. Этого не случилось, потому что каждая из трех этих групп
бюрократов преследовала свои интересы, свои личностные выгоды, свои
маленькие цели. Как и фюрер, Гиммлер, Борман, они клялись рейхом и
германской нацией, но интересовали их только они сами, только собственное
"я"; чем дальше они отрывались от интересов и нужд простых людей, тем
больше эти нужды и интересы становились для них абстрактными понятиями. И
чем дольше "народ безмолвствовал", тем чаще Штирлиц слышал от своих
"коллег": "Каждая нация заслуживает своего правительства". Причем
говорилось об этом с юмором, спокойно, временами издевательски.
"Временщики - они живут своей минутой, а не днем народа. Нет, - думал
Штирлиц, - никакого путча они не устроят. Не люди они, а мыши. И погибнут,
как мыши, - каждый в своей норе..."
...Мюллер, сидевший в любимом кресле Штирлица, возле камина, спросил:
- А где разговор о шофере?
- Не уместился. Я же не мог остановить Бормана: "Одну минуту, я
перемотаю пленку, партайгеноссе Борман!" Я сказал ему, что мне удалось
установить, будто вы, именно вы, приложили максимум усилий для спасения
жизни шофера.
- Что он ответил?
- Он сказал, что шофер, вероятно, сломлен после пыток в подвалах и он
больше не может ему верить. Этот вопрос его не очень интересовал. Так что
и у вас развязаны руки, группенфюрер. На всякий случай подержите шофера у
себя, и пусть его как следует покормят. А там видно будет.
- Вы думаете, им больше не будут интересоваться?
- Кто?
- Борман.
- Смысл? Шофер - отработанный материал. На всякий случай, я бы
подержал его. А вот где русская "пианистка"? Она бы сейчас очень нам
пригодилась. Как там у нее дела? Ее уже привезли из госпиталя, нет?
- Каким образом она могла бы нам пригодиться? То, что ей надлежит
делать в радиоигре, она будет делать, но...
- Это верно, - согласился Штирлиц. - Это, бесспорно, очень все верно.
Но только представьте себе, если бы удалось каким-то образом связать ее с
Вольфом в Швейцарии. Нет?
- Утопия.
- Может быть. Просто я позволяю себе фантазировать.
- Да и потом, вообще...
- Что?
- Ничего, - остановил себя Мюллер, - просто я анализировал ваше
предложение. Я перевез ее в другое место, пусть с ней работает Рольф.
- Он перестарался?
- Да... Несколько перестарался...
- И поэтому его убили? - негромко спросил Штирлиц.
Он узнал об этом, когда шел по коридорам гестапо, направляясь на
встречу с Борманом.
- Это - мое дело, Штирлиц. Давайте уговоримся: то, что вам надо
знать, - вы от меня знать будете. Я не люблю, когда подсматривают в
замочную скважину.
- С какой стороны? - спросил Штирлиц жестко. - Я не люблю, когда меня
держат за болвана в старом польском преферансе. Я игрок, а не болван.
- Всегда? - улыбнулся Мюллер.
- Почти.
- Ладно. Обговорим и это. А сейчас давайте-ка прослушаем еще раз этот
кусочек...
Мюллер нажал кнопку "стоп", оборвавшую слова Бормана, и попросил:
- Отмотайте метров двадцать.
- Пожалуйста. Я заварю еще кофе?
- Заварите.
- Коньяку?
- Я его терпеть не могу, честно говоря. Вообще-то я пью водку. Коньяк
ведь с дубильными веществами, это для сосудов плохо. А водка просто греет,
настоящая крестьянская водка.
- Вы хотите записать текст?
- Не надо. Я запомню. Тут любопытные повороты...
Штирлиц включил диктофон.
"Б о р м а н. Знает ли Даллес, что Вольф представляет Гиммлера?
Ш т и р л и ц. Думаю что догадывается.
Б о р м а н. "Думаю" - в данном случае не ответ. Если бы я получил
точные доказательства, что он расценивает Вольфа как представителя
Гиммлера, тогда можно было бы всерьез говорить о близком развале коалиции.
Возможно, они согласятся иметь дело с рейхсфюрером, тогда мне необходимо
получить запись их беседы. Сможете ли вы добыть такую пленку?
Ш т и р л и ц. Сначала надо получить от Вольфа уверения в том, что он
выступает как эмиссар Гиммлера.
Б о р м а н. Почему вы думаете, что он не дал таких заверений
Даллесу?
Ш т и р л и ц. Я не знаю. Просто я высказываю предположение.
Пропаганда врагов третирует рейхсфюрера, они считают его исчадием ада.
Они, скорее всего, постараются обойти вопрос о том, кого представляет
Вольф. Главное, что их будет интересовать, - кого он представляет в плане
военной силы.
Б о р м а н. Мне надо, чтобы они узнали, кого он представляет, от
самого Вольфа. Именно от Вольфа... Или, в крайнем случае, от вас...
Ш т и р л и ц. Смысл?
Б о р м а н. Смысл? Смысл очень большой, Штирлиц. Поверьте мне, очень
большой.
Ш т и р л и ц. Чтобы проводить операцию, мне надо понимать ее
изначальный замысел. Этого можно было бы избежать, если бы я работал
вместе с целой группой, когда каждый приносит шефу что-то свое и из этого
обилия материалов складывается точная картина. Тогда мне не следовало бы
знать генеральную задачу: я бы выполнял свое задание, отрабатывал свой
узел. К сожалению, мы лишены такой возможности.
Б о р м а н. Как вы думаете, обрадуется Сталин, если позволить ему
узнать о том, что западные союзники ведут переговоры не с кем-то, а именно
с вождем СС Гиммлером? Не с группой генералов, которые хотят
капитулировать, не с подонком Риббентропом, который совершенно разложился
и полностью деморализован, но с человеком, который сможет сделать из
Германии стальной барьер против большевизма?
Ш т и р л и ц. Я думаю, Сталин не обрадуется, узнав об этом.
Б о р м а н. Сталин не поверит, если об этом ему сообщу я. А что,
если об этом ему сообщит враг национал-социализма? Например, ваш пастор?
Или кто-либо еще...
Ш т и р л и ц. Вероятно, кандидатуры следует согласовать с Мюллером.
Он может подобрать и устроить побег стоящему человеку.
Б о р м а н. Мюллер то и дело старается сделать мне любезность.
Ш т и р л и ц. Насколько мне известно, его положение крайне сложное:
он не может играть ва-банк, как я, - он слишком заметная фигура. И потом,
он подчиняется непосредственно Гиммлеру. Если понять эту сложность, я
думаю, вы согласитесь, что никто иной, кроме него, не выполнит эту задачу,
в том случае, если он почувствует вашу поддержку.
Б о р м а н. Да, да... Об этом - потом. Это - деталь. О главном: ваша
задача - не срывать переговоры, а помогать переговорам. Ваша задача - не
затушевывать связь бернских заговорщиков с Гиммлером, а выявлять эту
связь. Выявлять в такой мере, чтобы скомпрометировать ею Гиммлера в глазах
фюрера, Даллеса - в глазах Сталина, Вольфа - в глазах Гиммлера.
Ш т и р л и ц. Если мне понадобится практическая помощь, с кем мне
можно контактовать?
Б о р м а н. Выполняйте все приказы Шелленберга, это - залог успеха.
Не обходите посольство, это их может раздражать: советник по партии будет
знать о вас.
Ш т и р л и ц. Я понимаю. Но, возможно, мне понадобится помощь против
Шелленберга. Эту помощь мне может оказать только один человек - Мюллер.
Б о р м а н. Я не очень верю слишком преданным людям. Я люблю
молчунов..."
В это время зазвонил телефон. Штирлиц заметил, как Мюллер вздрогнул.
- Простите, группенфюрер, - сказал он и снял трубку: - Штирлиц...
И он услыхал в трубке голос Кэт.
- Это я, - сказала она. - Я...
- Да! - ответил Штирлиц. - Слушаю вас, партайгеноссе. Где вас ждать?
- Это я, - повторила Кэт.
- Как подъехать? - снова помогая ей, сказал Штирлиц, указывая Мюллеру
пальцем на диктофон, - мол, Борман...
- Я в метро... Я в полиции...
- Как? Понимаю. Слушаю вас. Куда мне подъехать?
- Я зашла позвонить в метро...
- Где это?
Он выслушал адрес, который назвала Кэт, потом еще раз повторил: "Да,
партайгеноссе", - и положил трубку. Времени для раздумья не было. Если его
телефон продолжали слушать, то данные Мюллер получит лишь под утро. Хотя,
скорее всего, Мюллер снял прослушивание: он достаточно много сказал
Штирлицу, чтобы опасаться его. Там видно будет, что предпринять дальше.
Главное - вывезти Кэт. Он уже знает многое, остальное можно додумать.
Теперь - Кэт.
Она осторожно опустила трубку и взяла свой берет, которым накрыла то
место на столе, где под стеклом лежало ее фото. Шуцман по-прежнему не
смотрел на нее. Она шла к двери, словно неживая, опасаясь окрика за
спиной. Но люди из гестапо уведомили полицию, что хватать следует женщину
молодую, двадцати пяти лет, с ребенком на руках. А тут была седая баба лет
сорока, и детей у нее на руках не было, а то, что глаза похожи, - так
сколько таких похожих глаз в мире?
- Может, вы подождете меня, группенфюрер?
- А Шольц побежит докладывать Гиммлеру, что я отсутствовал неизвестно
где больше трех часов? В связи с чем этот звонок? Вы не говорили мне о
том, что он должен звонить...
- Вы слышали - он просил срочно приехать...
- Сразу после беседы с ним - ко мне.
- Вы считаете, что Шольц работает против вас?
- Боюсь, что начал. Он глуп, я всегда держал исполнительных и глупых
секретарей. Но оказывается, они хороши в дни побед, а на грани краха они
начинают метаться, стараясь спасти себя. Дурачок, он думает, что я хочу
погибнуть героем... А рейхсфюрер хорош: он так конспирирует свои поиски
мира, что даже мой Шольц смог понять это... Шольца не будет: дежурит
какой-то фанатичный мальчик - он к тому же пишет стихи...
Через полчаса Штирлиц посадил в машину Кэт. Еще полчаса он мотался по
городу, наблюдая, нет ли за ним хвоста, и слушал Кэт, которая плача
рассказывала ему о том, что случилось с ней сегодня. Слушая ее, он
старался разгадать, было ли ее поразительное освобождение частью
дьявольской игры Мюллера или произошел тот случай, который известен
каждому разведчику и который бывает только раз в жизни.
Он мотался по городу, потом поехал по дорогам, окружавшим Берлин. В
машине было тепло, Кэт сидела рядом, а дети спали у нее на коленях, и
Штирлиц продолжал рассуждать: "Попадись я теперь, если Мюллер все-таки
получит данные о разговоре с женщиной, а не с Борманом, я провалю все. И у
меня уже не будет возможности сорвать игру Гиммлера в Берне. А это обидно,
ибо я теперь возле цели".
Штирлиц затормозил около дорожного указателя: до Рубинерканала было
три километра. Отсюда можно добраться до Бабельсберга через Потсдам.
"Нет, - решил Штирлиц. - Судя по тому, как были перепутаны местами
чашки на кухне, днем у меня сидели люди Мюллера. Кто знает, может быть, -
для моей же "безопасности" - они вернутся туда по указанию Мюллера,
особенно после этого звонка".
- Девочка, - сказал он, резко затормозив, - перебирайся назад.
- А что случилось?
- Ничего не случилось. Все в порядке, маленькая. Теперь все в полном
порядке. Теперь мы с тобой победители. Нет? Закрой окна синими шторками и
спи. Печку я не буду выключать. Я запру тебя - в моей машине тебя никто не
тронет.
- А куда мы едем?
- Недалеко, - ответил Штирлиц. - Не очень далеко. Спи спокойно. Тебе
надо отоспаться - завтра будет очень много хлопот и волнений...
- Каких волнений? - спросила Кэт, усаживаясь удобнее на заднем
сиденье.
- Приятных, - ответил Штирлиц и подумал: "С ней будет очень трудно. У
нее шок, и в этом ее винить нельзя".
Он остановил машину, не доезжая трех домов до особняка Вальтера
Шелленберга.
"Только бы он был дома, - повторял, как заклинание, Штирлиц, - только
бы он не уехал к Гиммлеру в Науэн или в Хохенлихен к Гебхардту, только бы
он был дома".
Шелленберг был дома.
- Бригадефюрер, - сказал Штирлиц, не раздеваясь. Он присел на краешек
стула напротив Шелленберга, который был в теплом халате и в шлепанцах,
надетых на босу ногу. Штирлиц отметил для себя - совершенно непроизвольно,
- какая у него нежная матовая кожа на щиколотках. - Мюллер что-то знает о
миссии Вольфа в Швейцарии.
- Вы с ума сошли, - сказал Шелленберг, - этого не может быть...
- Мюллер мне предложил на него работать.
- А почему это Мюллер предложил именно вам?
- Наверное, его люди вышли на пастора; это наше спасение, и я должен
ехать в Берн. Я стану вести пастора, а вы должны дезавуировать Вольфа.
- Поезжайте в Берн, немедленно...
- А документы? Или воспользоваться "окном"?
- Это глупо. Вас схватят швейцарские контрразведчики, им надо
выслуживаться перед американцами и красными в конце драки. Нет, поезжайте
к нам и выберите себе надежные документы. Я позвоню.
- Не надо. Напишите.
- У вас есть перо?
- Лучше, если вы сделаете это своим.
Шелленберг потер лицо ладонями и сказал, заставив себя рассмеяться:
- Я еще не проснулся - вот в чем дело.
Previous Home Next