Previous Home Next
РАЙ--ДА
Класс заполнен необычно, несимметрично: приоконное пространство --
свободно от парт.
Едва учительница сказала о том, где родилась и выросла, во мне
буквально зазвенела песня из школьного детства (пионерский лагерь):
Эльбрус красавец смотрит сквозь тучи,
В белой папахе, в синеву.
Этой вершиной дивной могучей
Налюбоваться не могу!
Дальше следовал темпераментный припев, восклицания с прихлопом на
каждый слог:
О, рай-да, рай-да!... О, рай-да, рай-да!...
О, рай-да, рай-да!... О, рай-да!...
Мы не понимали, что такое "рай-да". Но у гигантского ночного костра,
когда раскаленные, потерявшие вес осколки летят в померкшее от яростного
огня небо, а макушки ближней рощи волшебно превращаются в колышущиеся темные
вершины, нам представляется иной, сказочный, мир: синие горы, тучные стада,
счастливые кавказские чабаны в белых бурках и папахах. Они, благодарные
судьбе, стране, радостной песней славят свою жизнь (которая для нас, увы, --
так мы думали, -- могла быть только сладкой мечтой!), а горы им вторят
согласным громким эхом...
"Рай! -- Да!... Рай! -- Да!..."
-- Кавказ, место, где я родилась и выросла, -- рай! -- поблескивая
угольными глазами, говорит южная женщина по имени Любовь. -- Вслушайтесь в
слово "Эльбрус": это -- вздрогнули горы, с гулом поползли к подножьям
снега.... Или можно представить совершенно иное: чистый, звонкий, голубой
воздух, орел парит...
На Кавказе большое значения придают имени, которое не должно быть
просто приятным звуком, ему предписано быть "нагруженным" определенным
смыслом, высоким и красивым: любовь к своей земле, к родителям, уважение к
родственнику, другу, соседу.... Так, например, после Отечественной войны в
Приэльбрусье появились мальчики Замиры (за мир), Дамиры (даешь мир)...
Султан Шебзухов назвал дочку в честь дружбы, именем жены своего
армейского друга -- Любовью.
Любовь Султановна Шебзухова, старшая женщина единственной в Пангодах
черкесской семьи. Ей немногим за тридцать. Невысокая, крепкая,
преисполненная скромного достоинства учительница местной школы, завуч.
Прическа -- свободные, не заколотые, не подхваченные лентой, не заплетенные
волосы -- крупные смоляные кудри, которые иногда резко вздрагивают в
эмоциональном такте, согласно восклицанию, движению.
Однажды в детстве любознательная девочка обратила внимание: мать отца,
совершая мусульманскую молитву, обращается лицом не к Мекке, а к Эльбрусу. В
нужный момент спросила у нее: почему? "Как почему?!" -- было восклицание. --
"Там ведь все боги!" Отец потом объяснил: у некогда языческого Кавказа
Эльбрус являлся тем же, чем для древних греков Олимп, -- домом богов. "Вот и
подумай, дочка, кому поклоняется наша бабушка?" -- Лукаво помолчал. -- "Ну,
ладно, не ломай голову, проблема того не стоит".
Отец, сколько жил, часто повторял (а Люба непременно вспоминала при
этом молитвенную путаницу любимой бабушки): мнение о человеке не должно
зависеть от того, какого бога он предпочитает и на каком языке его славит.
Суди по делам.
-- Отец был прав -- на Кавказе с другим мировоззрением нельзя. Да и
нигде нельзя. А мы жили дружно -- карачаевцы, черкесы, русские, абазины,
ногайцы... Первые годы Севера трудно переживали, как и все. Тоже дружба
выручала.
После свадьбы молодые Шебзуховы жили у родителей мужа. Согласно местным
законам, каким бы большим ни был дом, в нем не может быть более одной кухни,
более одного бюджета -- все живущие под одной крышей отдают заработанное
главе семьи, питаются вместе, покупки делают на выделяемые им хозяином дома
деньги.
Люба с мужем не роптали, однако страстно желали самостоятельности. Как
и положено, инициатором отъезда на Север, к дяде, который с 1972 года, с
самого начала освоения Медвежьего проживал в Надыме, был муж. На сомнения
жены он ответил: "Мы -- не дети, мы -- семья, а я -- мужчина. Надо
отделяться".
Дорога к свободе и самостоятельности привела их летом 1983 года в
Пангоды. Мужа взяли по специальности, водителем. Любовь, которая только
перед отъездом на Север получила диплом выпускницы Ставропольского Ордена
Дружбы народов педагогического института, с сентября приступила к работе в
школе -- учителем начальных классов. Три месяца жили "как придется", потом
им предложили квартиру, как принято говорить, "на подселение".
-- Это была трехкомнатная квартира в деревянном доме на три семьи.
Казалось бы -- опять теснота, несвобода? Ничего подобного. Считаю, что годы
в этом, по сути дела, общежитии были самые радостные для нас на Севере.
У нас в народе говорят: на первом месте сосед, а брат на втором. Даже
поговорка есть... Вот приблизительный перевод: "Пока брат до меня доберется,
сосед успеет кружку воды подать".
Это была дружная интернациональная коммунальная квартира: одна семья из
западной Украины, другая из Башкирии, и мы... Абсолютная взаимовыручка: дети
"общие", покупки делали на всех... Бывало так. Одна семья смотрит за детьми
(все детишки были еще маленькие), две другие пары взрослых могут отдохнуть
-- кто в Доме культуры, кто в гостях.
С особой радостью встречали праздничные дни. Тут вся квартира гудела
как улей: планировали сценарий, разрабатывали меню, которое состояло из
"региональных" блюд, готовили. Потом веселились, пели песни на разных
языках, танцевали...
Все было -- и печали, и радости -- вместе. Если кто-то болел, вся
квартира выполняла роль доктора. Единственно чего не знали, так это ссор и
обид. Некоторым в такое трудно поверить. Общепринятый образ коммуналки --
склоки, противоречия, зависть... А мы вот, когда через пять лет нас
расселили по собственным квартирам, ревели. И знаете, какими словами мы,
женщины, причитали? Сейчас это воспоминание вызывает улыбку... Плачем,
понимаем, уходит нечто очень важное, а не знаем, что говорить, наверное
потому, что никогда до этого не формулировали для себя, чем была для нас эта
общая квартира, эта дружная жизнь в ней... Так вот, сквозь слезы и говорим
друг другу: "Ну как же мы теперь будем праздники справлять?!..." Наверное,
мы чувствовали, что лишаемся как раз-таки будней, которые стали для нас как
праздники...
Любовь Султановна вспоминает первые дни в школе.
-- Конечно, боялась, когда шла устраиваться на работу. Но все опасения
улетучились, как только директор школы взяла в руки мое заявление и спросила
материнским голосом: "У вас ложки, вилки, посуда есть на первое время? А
картошка?..." Я поняла, что попала в коллектив, где на первом месте человек,
а потом уже преподаватель или ученик.
А первый Новый год, когда нас неожиданно посетили Дед Мороз и
Снегурочка -- переодетые директор школы и завуч! Мы были так тронуты...
Примета: какова встреча Нового года, таким ему и быть. Мне кажется, в ночь с
восемьдесят третьего на восемьдесят четвертый эта примета "сработала" не на
грядущие триста шестьдесят пять дней, а на всю мою северную жизнь. Я
по-прежнему с хорошими людьми, с друзьями.
Новая школа одно из первых "капитальных" пангодинских зданий, и в
момент открытия -- самое высокое. Обитателям "новой" хотелось верить, что
это символично. Вера основывалась на контрасте: с парадного крыльца
открывался вид на белесый пустырь, утыканный редкими желтыми лиственницами,
справа основной поселок, деревянные общежития, а сзади -- пьяные ряды
балков, в лохмотьях черной изоленты и рубероида, неистребимой, как еще
недавно казалось, и вездесущей "Нахаловки".
-- Правда, люди тогда не считали, что вид поселка -- ужасный, --
утверждает Любовь Султановна. -- Это я по детям видела: он был им родной --
да, да, такие маленькие, но это уже были "настоящие" пангодинцы, многие
здесь родились. А родина ведь не бывает плохой!
Помню, первый урок. Первоклашки... Я еще не успела ничего сказать --
признаюсь, ждала от них первых слов, думала: какими они будут? -- и вдруг
один малыш ко мне обращается: тетя!... -- именно так и сказал, губастенький
такой, чмяк-чмяк, -- тетя, а можно мы парты от окон отодвинем, чтобы всем
удобно было на Пангоды смотреть? Я тогда поняла, что мне необходимо здесь
прожить еще не месяц и не год, чтобы до конца понять этих маленьких
посельчан, чтобы я вот так же хотела смотреть в это окно... Конечно, мы так
и сделали, потеснили парты. И все подошли к подоконникам и любовались их --
и уже в определенной степени моими тоже -- Пангодами, весь первый урок. Они
рассказали, кто где живет, играет, где папы и мамы работают... Так
совершилось мое знакомство с моими первыми детьми. И с Пангодами -- видом
сверху.
С тех самых пор, с первого дня, парты у меня в классе стоят именно так,
несимметрично, -- с широким проходом к окну.
-- А Кавказ, Приэльбрусье -- действительно рай... Но в нашей семье это
место только для меня и моего мужа -- рай-родина. Для вас, -- Шебзухова,
улыбнувшись, кивнула в мою сторону, -- и моих детей, да, это так, увы,
Кавказ -- экзотика. А их родина...
Любовь Султановна не договорила, прозвенел звонок и разговор прервался.
Я еще некоторое время наблюдал за ней, уже находящейся во власти грядущего
урока и еще надеялся, что она, может, непроизвольно, закончит свое движение
рукой в сторону окна, которое, казалось, так уверенно началось вместе со
словами: "Их родина..."
...Я домыслил движение-образ. Опять увиделось, но другими глазами,
пионерлагерное детство, пение у костра, мечты о земном рае... (А рай,
оказывается, был рядом.) Странно, мне подумалось, собираюсь писать о
Пангодах, для этого и слушал вполне прозаическую историю, а оказался
вследствие этого во власти детских собственных воспоминаний. И выводы с
претензией на философские обобщения: рай это не то место, где живут после
смерти, а то, где прошло детство. Впрочем, это наверняка было известно еще
до нашей эры, поэтому моя "находка" -- банальность. Поэтому я верю, что
Пангоды моих детей (ведь у них, я надеюсь, есть детство) -- в этом смысле,
не исключение. "Рай-да!..."
Previous Home Next