Previous Home Next
7.ДОРОГА
Свет кончился или не начинался. Во рту - сонный утробный вкус
младенческих слюней, невинной кашицы - чего-то прокисшего, жеваного и
страшно унылого. Подслащенного кровью. Кругом - вода, сырость и серость.
Будто я утопленник. Откуда-то тянется ровный режущий гул. Временами
встряхивает, но беззвучно; остается невесомость и ватная бесчувственность.
Вдруг, пробило искрою боли - коснулся угла пораненной рукой. Вскрикнул,
прилепился лбом к черному стеклу, где отражался мой голый череп. Подул на
ушиб, замотал носовым платком. Разбухшая дорожная сумка громоздилась рядом,
на сиденье. С потолка, из сплетений рук свисают черные зонты, головами вниз,
как летучие мыши. С них капает. Снаружи, по окнам струится дождь. Костляво
клацнули суставные двери; возник слабый свет; кто-то вошел или вышел. Голос
ругнулся на незнакомом языке, гоготнул. Заскулил ребенок. Пахнуло псиной,
приторньми духами, олифой, чесноком котлет... Снизу, из-под рамы окна
понесло моторньм маслом. Дождь льет; не разобрать, что там за банным,
запотевшим окном. Сквозь потоки воды уплывают назад мутнеющие огни.
Где я? В рейсовом автобусе со всеми остановками? Откуда - не помню.
Помню еще немного прежнее окно, где я так же лбом в стекло, в темноту, как
сейчас. Натужно газует мотор; по самолетному заложены мозги и уши. Еду из
аэропорта? Если судить по сонливости, по спертому духу жесткого плацкартного
вагона, запаху гари и угольной вони - может быть, я - с поезда? Откуда -
куда? Где я поранил руку? Надо постараться вспомнить что-нибудь из
недавнего. Разве собирался я ехать на поезде? Положим. Хорошо, попробую
припомнить, вообразить поезд, что...бежал-бежал, на стыках стучал, устал,
вдруг - удар! Встал в ночи, отдуваясь и шипя - спи-спи-спи... Птицей
вскрикнул маневровый; решетка света протянулась по желтому коленкору стены.
Беззвучно, как под водой, проплыл встречный состав, открыв за окном ночные
снега и черный крюк водокачки. С верхней полки из тьмы зевотный голос:
Милок, где стоим? Бельцы должно быть...
Чепуха. Какая еще водокачка, какие Бельцы! Я сто лет как в Америке.
Нет, не было никакой водокачки, я - с самолета. Это там, ночью - крыло
черной корягой висело над снежньм полем. На посадке говорили, но не 'милок',
не 'Бельцы', а 'застегните ремни' - 'лок-е-белтс'. И хотя самого приземления
не помню, может, не хочу вспоминать, скорее всего, я - с самолета. Конечно
же, и сейчас я - в аэропортовском автобусе, в который вскочил в самую
последнюю минуту. Теперь нужно не пропустить остановку. Какая из них моя?
Пока я соображал, автобус опустел. С тяжельм багажом я пробрался на
переднее сиденье, ближе к водителю и, плохо слыша свой ватный голос, спросил
куда едем. Водитель в униформе с пилотской фуражкой повернулся ко мне и
грубо заржал, обнажив прокуренные зубы. Открытой ладонью он показал перед
собой, и это была конечная. Он надел на себя водолазный скафандр, посмотрел
изнутри рыбьими глазами и вышел наружу в проливной дождь. Я остался один.
Автобус стоял. Я смотрел в окно. Видел круг, улицу, перекресток - нечто
обыкновенное. Дождь сек, штриховал наискосок заоконный пейзаж; просвеченные
солнцем струи змеились, бежали вбок по стеклу, не оставляя в картине ни
одной прямой линии. Вбок уплывали деревья, дома, перекресток; ломался,
танцуя, телеграфный столб. Таксою растянулась, проплыла, прозмеилась собажа,
обрывая себе голову, лапы и упи и тут же, не замедляя трусцы, вливая их к
туловищу назад до полного восстановления. Машина прокатила горбатой волной,
трассируя красными лентами. В пупырчатых каплях на боковом стекле пейзаж
множился, как в стрекозином ячеистом глазу. Морскими водорослями искрилась
трава. Жалкий оконный шпингалет вспыхивал аметистом. Стоило повернуть голову
пейзаж вздрагивал, хрупко ломаясь.Я разогнул затекшую шею - сломались,
разлетелись воронами ветки деревьев, рисуя ломаную фигуру, напоминающую
трехрогий хвост самолета. В косых лучах света медленно перемещались,
волнуясь, океанские манты. Верно, что мантии, похожие на брошенную одежду,
на распластанные черные плащи, дрейфующие по волнам. Вслед за ними змеились
ужеподобные женские пояса с зубами и рыбьим глазом на головной пряжке. На
ветках кораллов елочными свечками на туго скрученных спиралях своих хвостов
стояли рифленые морские коньки...
С трудом я поднялся на ноги и сделал шаг. Дернул ручку - дверцы
автобуса, щелкнув, пружинно сложились - я вышел наружу.
По дальнему краю круглой площади прошел и скрылся высокий господин в
котелке с газетой подмышкой. Я выбрал улицу пошире и поплелся, пересекая
пустынные перекрестки. Двигался больше по наитию, вернее - в сторону
видневшегося над крышами шпиля. Дома становились интереснее и богаче, с
барельефами из мифологии, с безглазьми масками, львами у оград.
Все больше неба отражалось в широких витринах первых этажей. Видимо, я
шел к центру города. Это был большой незнакомый город. Деловые конторы во
вторых этажах и модные магазины внизу. Наконец, за углом очередным открылась
площадь с громадньм, уходящим в небо катедралем; его шпиль был моим первым
ориентиром. Лестничные марши собора изъедены временем посередине,
отполированы подошвами прихожан. Над ними - многоярусный каменный вход с
дубовыми дверями в чугунных окладах. Каменные фигуры по углам, узкие
многоцветные окна. Задрав голову, я видел уходящие вверх стены и башни. На
площади, вьмощенной вокруг собора, лепились торговые лавки, туристические
стенды, прихотливые вывески. На них, странно, никаких слов, - одни
старомодные ретросюжеты - толстые дети, двое под пальмой... И там же, среди
всего - громадным щитом моя картина с лежащей Лулу, рекламирующей шоколадки.
Так же без текста. То есть он, похоже, был вымаран белилами корректора. На
уличных столбах - одни дорожные стрелки и символы: К центру, К собору, На
пляж...
Остро пахнуло морем. Я вышел на широкую, открытую местность. У ближнего
причала просмоленные канаты скрипели на чугунных тумбах. Из кухонного
иллюминатора пришвартованного пароходика клубился пар. Оттуда с щелкающим
хлестом ведрами выплескивали воду. Кто-то громко окликнул меня по имени. Я
оглянулся. Когда крик повторился, понял, что звали кого-то другого. - Вьен
иси, Жак!
Некто Жак, в огромном берете и накидке-пелерине, стоял в высокой траве
недалеко от меня, расставив пухлые ножки в штиблетах с пыльниками. Там же, в
траве два художника-бородача устроились для работы на пленере. Позади них,
на соседнем дровяном заборчике в раскорячку сидели зеваки в сдвинутых на
затылок чаплинских котелках.
Только здесь, на берегу, в высокой траве я снял с моей головы
промокшую, незнакомого мне реквизита, шляпу-канотье, соломенную и с бантом.
Скинул на землю свою тяжелую ношу, увидев, что это ни что иное, как
сложенный деревянный треножник и плоская фанерная коробка. В коробке лежали
битком скорчившиеся, продавленные краски в приятно тяжелых на ощупь
свинцовых тюбах. Там же были кисти, замотанные по концам заскорузлыми, как в
запекшейся крови, тряпицами, резко пахнущими терпентином.
Previous Home Next