Previous Home Next
8.НА ВОДАХ
А впереди, - куда глаза глядят, сверкает на солнце залив. Низкий
длинный песчаный берег, по всей длине своей очерчен прядями тины, где
запутались ракушки, дохлые крабы и липкие водоросли, терпко преющие рыбным
рассолом. Поперек от моря тянутся заборчики, заслоны из ржавой проволоки до
самого дощатого бордвока, выстиранного брызгами и пронаждаченного песком.
Здесь и там у заслонов топорщится редкий шиповник, чудом не зачахший на
горячем ветру.
Что это? - соображал я, - наши лонг-айлендские Хэмптоны и суда вдалеке
идут от причалов Нью-Йорка? Или то пароходы из Гавра в Трувиль, Довиль,
Бужеваль?
Что за купол там слева? Боро-холл, казино или цирк Шалито? А там, за
террасой, где холщевые павильоны, где с видом на ближние барашки прибоя и
дальнюю регату с акульими плавниками парусных яхт, как перед сценой,
расположилось общество на ресторанных стульчиках? Крайний стул упал и
катится ветром. Трещат флаги на мачтах; реют шляпные ленты и вуали; хлопает
тиковый полог колокола переодевальни (из-под обреза холста торчит белесая
страусиная нога).
Комнатная болонка прячется в ногах хозяйки. Дамские зонтики
выворачиваются ветром наизнанку; улетают из рук в воду - туда, где длинные
волны вяло перекатываются через шеренги купальщиков, взявшихся за руки для
взаимной безопасности. Мужчины - в усах и в полосатых борцовских трико; дамы
в глухих сарафанах с оборочками.
Я иду босиком по мыльной, прерывающейся кромке прибоя; сахаринки песка
больно втираются между пальцев, там, где нежная кожа. Следы тут же
наполняются водой, истаивают под волной. Прямо на меня бежит толстая девочка
в матросске; тоже босиком, с подвернутыми панталончиками. В руках у нее
цветные ленты и мягкая шелковая кукла с болтающейся, откинутой наружу ярко
красной рукой.
Из-за завывания ветра я не могу разобрать, что кричит она мне, смеется
или плачет. Ветром доносится: - Ву-ву-ву... - Так мне мычала дородная
русская офицерша в марсельской конторе Аэрофлота, заикаясь за нетвердым
знанием французского:
- Ву-ву-ву... мсье, возьмите наши проспекты.
Я знаю эту девочку. Пока вспоминал ее имя, она пробежала насквозь, мимо
меня, уткнулась с разбегу в юбки матроны. Та сложила свою вышивку, поднялась
болонку в корзину, зонтик на плечо и повела с пляжа семейство. Следом за
ней - тихие мальчики в синих беретах с красньми помпонами и в самом хвосте
субтильный господин в сюртуке, канотье, под руку с бегуньей. На ней теперь
шляпа с анемонами; косички прыгают по плечам, по отложному бушлату
матросски. На дощатом мостике у цветочной клумбы она оглянулась и показала
мне язык. Конечно, я вспомнил ее имя - 'Мадо', разбирая в памяти буквы
бледных чернил на открытке с курортньми пальмами. Уже уходя с пляжа, на
дюнах песка я нашел оброненную девочкой однорукую куклу и оставил себе на
память.
Вечером, когда немного знобит и обветренную кожу щиплет даже от слабого
движения воздуха, на набережную, на променад, выплывает процессия для
коллективного заката солнца. В ленивом шарканьи, шушуканьи, смешках,
ароматах туалетной лаванды, горчащей сигарным дымом. Темно. В вязких
сумерках фосфоресцируют белые рубахи и обгорелые лица с белыми губами и
веками, будто у привидений. Всем коллективом крупное солнце благополучно
закатывают до дальнего маяка, до самого конца пирса, где его сваливают в
темную, бутылочного стекла воду; пока вместо солнца не выкатится, прыгнет
ввысь, всплывет полночный желток; и по уже черной воде не зазмеится так
обожаемая публикой комильфотная дорожка. Чтобы стало совсем уж изящно и
мило, как тому и полагается быть на водах.
На следующий день баста - карантин! Сгоревшим, на ночь обмазанньм
простоквашей и огуречным соком нельзя ни пляжа, ни открытого солнца. На
следующий день, если невтерпеж выйти на люди или плавать, лучше куда-нибудь
в тенистую сырость речных купален, в вощенньми досками огороженные
лягушатники - гренуйе. Туда, где под дрейфующими настилами через щели и
проломы можно видеть страшные замшелые концы свай. Там чавкает, плюхает,
бултыхается вода, а с нею щепки, клочья цирковой афиши и жухлые листья,
вестовые осени - так рано - в самом еще разгаре июльском лета.
В дамском отсеке - девичий визг; Бонны наблюдают поверх очков за своими
подопечньми с махровьми полотенцами наизготове; а в мужском - гулкие банные
звуки. На дощатом бортике натужно борются жилистые загорелые мальчики,
применяя подсечку и захват полунельсон. Наломавшись, они солдатиками сигают
в воду, одной рукой зажав ноздри, а другой - посылая приветы обществу. В
центре купальни, арбузный живот наружу, лежит на спине господин и
китообразно выплевывает струи воды. Вспыхивает стеклышко его пенсне. За
оградами, по свободной глади реки, скользят прогулочные ялики, следуя до
интимно завешанной ивами заводи, туда и - обратно. На одном ялике,
нахохлившись, надув губы - девочка Мадо в окружении семейства. На другом,
встречном - на веслах румяный господин в шляпе и в костюмном жилете на голое
тело. Его дама под кружевной парасолью в полном салонном наряде откинулась
на спину, рискованно выставив из под обреза юбок ногу в высоко шнурованном
ботинке; почти касается илистой, бурой воды за бортом.
На травяных склонах по берегам и опушкам происходит чтение, пикники или
дрема в тени, в мотыльками дрожащих солнечных пятнах. Там, где в душной
высокой траве приманивая шмелей, сверкают атласом красные полевые маки.
Натура вольная красива, да только на слово или на взгляд. Совсем не то
происходит на самом деле. Действительность зловредна: сорванные маки
слипаются в неприятные катышки, вянут; газетные листы разлетаются веером
не прочтешь; под лопаткой колет; остро впивается в спину еловая шишка; и,
вообще, все как-то душно, потно, в раздражающей ползне муравьев, в подлых
комариных укусах...
Когда от жары, от истомы делается невтерпеж, разом темнеет, ударяет
гром, на щеке к испарине добавляется небесная капля, потом, другая; и
обрушивается ливень.
Ближе к сумеркам - речная гладь пуста, зеркальна, если не считать
эскизных росчерков конькобежцев - жучков-плавунцов; их нам неведомых
предначертаний вокруг лопающихся пузырей и расходящихся циркульных кругов. В
купальнях к этому времени вакансного общества давным-давно нет; оно - на
освещенных террасах, в звоне посуды, в бонтонных разговорах. Или - под
круглыми фонарями танцулек, где шаркают козлиные ножки субтильных мсье и
неиствует, оглушает канкан.Там одна за одной взлетают многослойные цветы
капустных юбок с черными оборочками; в жарком нутре у них, туда-сюда,
вихляют черные ножки-козявки в сетчатых чулках; вихляют, дразнят,
подманивают, томят и, сразу - жжжах! - ноги в разрыв, в шпагат: - жжжах
одна, жжжах! - другая и - третья...
А в черных ночных небесах - фейерверк. Сполохи оранжевого огня
выхватывают из темноты недвижные облажа, так и висящие, как они прежде
висели днем, и еще дымные тени, летящие сквозь них, как куски громадного
аэроплана. Веселые искры разлетаются фонтаном. Огонь красиво спадает вниз,
на залив, где догорает на черной воде мерцающим городом огней и света. В
непроглядной тьме ночи дельфины и москиты бесятся от ультразвукового смерча
гибнущих голосов.
Previous Home Next