Previous Home Next
ТАИНСТВА БРАКА
"Вопрос, - простонал Шина. - Что останется в стакане, если выпить
стакан виски?"
"Ну?" - мрачно отозвался Машка.
"Ответ, - прокуковал Шина, мигая с хитрецой и препротивно шевеля
носом-бараболей. - Останется емкость для заполнения этого стакана другим
стаканом".
"Это мафия, - тихо сказал Густав. - С ними невозможно иметь дело.
Не-воз-мож-но. Они не понимают слов. И наша главная ошибка заключается в
том, что мы открылись. Это как в футболе - фол в штрафной площадке. И теперь
последует пенальти".
"А если в стакане будет не виски, а Броневицкий?" - заикнулся Ибрагим,
сохраняя равновесие.
Шина хихикнул. Машка выругался. Густав не понял. Он смотрел на Ибрагима
с надеждой и опять же краснея аж до корней своих белых шведских волос -
вообще он наливался соком буквально поминутно.
Ибрагим разлил виски - презент шведского фрэнда, - отхлебнул из своего
стакана, не спеша достал сигарету, размял ее и прикурил от свечки (ну да,
сидели при свечах они - не потому, что за окном темно или электричества
здесь нет, а так, скорей для понту, что ли...). Короче, Ибрагим отсосал и
прикурил, и все, как по команде, повторили его движения: гулко глотнул
Машка, рассеянный Густав флегматично влил в себя остатки Машкиного вайна, ну
и лукавый толстый Шина почесал свой триумфальный бакенбард, оседлал носом
свой бокал, и ноздри его реяли... Один лишь Новиков, кент Шины, прочим не
знакомый, даже не прикоснулся к стакану, а только глядел во все глаза.
"Дело в том, - пояснил Машка Густаву, - что мы пригласили Броневицкого.
Это брат Шины".
"Хороший парень, - вставил Шина. - Правда, не пьет, но не так, чтобы
очень".
"Конечно, человек он... м-м... ну, в общем, такой..."
"Дерьмо", - подсказал Ибрагим.
"В силу своей природы", - вздохнул Шина.
"...Но дело в том, что он работает в органах. И не просто в органах, а
- в Органах. Только поэтому мы вынуждены принимать..."
"Броневицкого внутрь", - смачно завершил Ибрагим.
"Ясно, - кивнул Густав, оживляясь. - Значит, его можно использовать? Но
как?"
"Мы его подымем на высокую гору, - сказал Ибрагим, грозя свалиться со
стула. - Так?"
"Так", - простодушно моргнул Густав, поправляя очки.
"И бросим его в горизонтальном направлении со скоростью 7,9 км/сек".
Густав улыбнулся.
"Это что, из анекдота какого-нибудь?" - полюбопытствовал он.
"Нет, это просто Ибрагим читал на днях какую-то физическую книгу, -
объяснил Машка, с сожалением глядя на Ибрагима. - Он вычитал, что если с
высокой горы кинуть какое-нибудь тело в горизонтальном направлении со
скоростью 7,9 км/сек, то оно не упадет, а будет вращаться вокруг Земли. А
еще ему понравилось то, что, оказывается, два тучных человека притягивают
друг друга на расстоянии 1 м с силой 1/20 мГ".
"Старую книгу читал, - заметил Густав. - В современных сила
обозначается в ньютонах".
"Ох, пролетим мы, чует мое сердце, - стонал меж тем Шина, - ох,
настругают нас на ремешки, на тонкие полосочки, ох, настругают..."
"Не надо, - буркнул Машка, - не надо нам стругацких".
Густав засмеялся.
"Ну, точно дети маленькие, - с удовольствием произнес он. - Все бы им в
слова играть. Тут такое дело непонятное, а они..."
"А что тут непонятного? - удивился Шина. - Может, тебе, Машка, тут
что-то непонятно?"
"Мне-то понятно", - серьезно ответил Машка.
"А что тебе понятно?" - казалось, еще больше удивился Шина.
"А то понятно, что дело наше ясное, то есть дохлое до полной гибели
всерьез. Ты ведь сам, Густав, точно заметил, что мы открылись. Раньше нас
никто не знал, и мы в своем дружеском кругу могли строить какие угодно
планы. Но когда дело дошло до тела, или, вернее, тело добралось до дела, то
тело превратилось в мишень. Это уже не любительская лига на уровне кухонной
оппозиции. Потому что, ты подумай сам всерьез, ну какое из тебя, к черту,
прикрытие? Тоже мне прикрытие... Не прикрытие, а сплошное декольте".
"Ну... - смутился Густав. - Я думаю, в случае чего мои родственники...
папа... И вообще, я не могу понять, разве нам грозит что-то страшное? Не
убьют же нас?"
"Нас расстреляют, - вздохнул Машка. - Прямой наводкой из
противотанкового орудия. Или из огнетушителя, что еще хуже".
"Из броневицкого, - подсказал Ибрагим, - жидким дерьмом".
Густав поморщился.
"Ну, опять началось", - с неудовольствием произнес он.
"А что, достали мы тебя?"
"Меня вообще невозможно достать".
"Ты понимаешь, Густав, - Шина ехидно заглянул ему в глаза, - чтобы
достать, нужно приподняться..."
Густав снова залился краской, развел руками и беспомощно оглянулся на
Ибрагима.
Ибрагим встал и, пошатываясь, вышел на балкон.
В передней загремел звонок. Маршеобразным перезвоном наполнилась
квартира - такую наглость могла себе позволить только Фанни, - но, впрочем,
старый механизм тут же смутился собственною прытью, закашлялся и расчихался,
расстроенным диезом зуммер завсхлипывал...
"Диезом зуммер, - бормотал Шина, отпирая входную дверь. - Вольтова
дуга. Дорога в дхарму. Му. Я не Коровкин. Я - товарищ Маша, емкость тела 100
литров, грузоподъемность 320 кг (4 человека) - как у лифта... мера
социальной защиты - расстрел из броневицкого..."
Машка сложил из пальцев физический карандаш и, показавши его Шине,
продолжал гудеть.
"Ты понимаешь, Густав, - гудел Машка, - я всегда говорил, что для того,
чтоб заниматься политикой, нужно быть или слоном, или утиральником. Иначе
говоря, деловым человеком. Вот так. Но нет у нас для этого данных, ну просто
никаких, понимаешь, ну полный финиш... Да нет, куда там, не понять тебе...
Вас там воспитывают, понимаешь, с самого детства именно для дела. В первую
очередь - дело, а потом уже все остальное. А у нас наоборот, понимаешь, -
сначала все остальное, ну, а потом уже..."
"Да все понятно, понял я тебя!" - слабо кричал Густав, красный, как
паспорт, порываясь вскинуться навстречу девушке из Машкиных объятий. Трещала
свеча. Матовая, смутных очертаний Густавская тень обреталась на стене
матерым человечищем, а голова его ползла по потолку, напоминая африканский
континент.
Вошла Фанни.
"Ну, что вы меня встречаете, как мента, - засмеялась Фанни, -
молчанием?"
"Здравствуйте! Здравствуйте!" - вздыхал Густав, всей фигурою своей
выражая радость и напрягая все свои малые визуальные силы и оптические
снасти.
Фанни показала язык Машкиной спине и отправилась на кухню. Вслед за ней
плотоядным котярой достигался Шина.
Густав еще раз вздохнул и откинулся на кресло. Мавр съежился за
Густавскую спину.
Тем временем забытый, очевидно, всеми Ибрагим в одиночестве пропадал на
балконе. Курил он, что ли, или нет, и чем он занимался там - никому, вроде,
до этого и дела не было.
Покамест же все терли что-то свое.
"Навага фри, форшмак, тур де анш, суфле, суплес..." - это Шина, путая
названия блюд с приемами из французской борьбы, угощал на кухне Фанни пивом
с воблой и лещом.
"Would you drink with me?" - говорил Машка, обнаруживая знание
иностранного языка.
"Значит, если брат Броневицкий, значит он тоже - Броневицкий?" -
вежливо удивлялся Густав.
"Sure, - мычал Машка, - в большой степени броневицкий".
"Чуяло мое сердце, - стонал Шина, - чуяло мое вещее, что Фаничка
придет..."
"А я сегодня стишок сочинила!" - пищала Фанни.
"...А то проснулся я утром, а в комнате грязь, слякоть... Стоит
посередине ящик Машки с китайской надписью "яблоки"..."
"Would you like огненная вода?"
"...А что там внутри? Посмотрел я, а там - рукописи, мышиные фекалии и
гербарий из погибших тараканов..."
"Нет, ты послушай, Шин!.."
"...На полу - кастрюли грязные с тучами москитов... Да еще ночью меня
разбудил телефон, я говорю "але", а там - неопознанный дышащий объект... Но
чуяло мое сердце, что Фаничка придет, и я убрался: выкинул кастрюли с тучами
москитов, спрятал ящик Машкин, как мешающий простору души... Ну, что ты там
сочинила, девочка?"
Машка кошка, Машка мышка,
На макушке Машки крышка.
Машка, кушай больше кашки,
Станешь пышкой и какашкой!
- давясь смехом, продекламировала Фанни.
"Когда в Поднебесной известно всем, что прекрасное - прекрасно, - также
стихами гудел Машка, - тогда появляется в Поднебесье и безобразное. Когда
всем известно: добро есть добро - то возникает зло. Так порождают небытие
друг друга с бытием. Длинное - краткое, трудное - легкое, низшее - высшее
напрегонки, звуки, сливаясь, приходят в гармонию, позднее - раннее следуют
парами друг за другим. И совершенномудрый в делах чтит недеяние, учит без
слов, создает и меняет без обладания. Он приводит в движение сны, не
гордится концом своим. Снится вам бабочка иль человек - вот вам вопрос, а
вот ответ: длинное - краткое, трудное - легкое..." и т.д.
И тому подобные мозговые достачи. За всеми этими разговорами, из
которых, в общем-то, и состоит вся человеческая жизнь - из всех этих
невнятных междометий, удач-неудач, а то бывает ведь и так, что и вставные
челюсти по всем этажам летают, а то, глядишь, и помогают кому-нибудь выйти
из всех дверей, в которые он хочет войти... Словом, долго тут еще какие-то
базары шли, шел по телевизору "Человек из окон", шел отряд по знамени,
шерсть на рукаве - короче, мы договорились до того, что в середине всех этих
речей Шина, совершивши тишину, внезапно заявился в комнату и с опрокинутым
лицом вдруг сообщил друзьям облом.
"Атас, - сказал он почему-то шепотом. - Атас, ребята! Фанни говорит, за
нами следят..."
Ну, все, так, посомневались.
"Ни фига, - обиделась Фанни. - Стоит на улице какой-то хмырь в рубахе с
петухами и на окна ваши очки наводит. И у подъезда курит в пиджаке - тоже
хмырь какой-то трафаретный. И лицо казенное".
"И на щечке родинка, - проворчал Машка. - И в глазах любовь".
"Ни фига, - рассудительно заметила Фанни. - Он стоит - как солдат у
мавзолея, взглядом водит. И под мышкой грудь намечается".
"Так что же, по коням?" - очень спокойным голосом предложил Шина.
"Нет... То есть, да... Нет, дай сообразить..." - Машка раздраженно
вскочил.
У Густава очки на лоб полезли. Он тоже поднялся, аккуратно одернул
костюм и выругался крайне иностранным голосом.
Один лишь Новиков почему-то совсем не испугался. Новиков ехидно
наблюдал за происходящим.
"Значит, так... - Машка взъерошил волосы. - Я думаю, лучше..."
"А где же Ибрагим?" - внезапно шепотом, как давеча Шина, вопросил он.
Шина дико оглянулся и, почему-то захромав, иноходью застремился на
балкон.
А Ибрагим тем временем спал. Ибрагим спал, и Ибрагиму снился Машка.
Машка свалился с памятника Чугунного Вождя и ушиб себе морду. Ибрагим
посмотрел на Машку и не смог удержаться от смеха. Вместо Машки на него
глядел бессмысленный полусостав - торс энд фэйс, где вместо фэйса был
какой-то корнеплод. Полусостав задвигал челюстями и, обращаясь в смутный
результат, сообщил:
"Смотри, Ибрагим, смотри - Первое мая!"
Ибрагим посмотрел на улицу и увидел Первое мая. Солнце было красное.
Небо синее. Трава зеленая. И народ шел по улице чистый, умытый, желтый от
солнца. Где-то неподалеку клубились звуки оркестра, на стенах домов
волновались пунцовые флаги и в душном вечернем воздухе радостно летали белые
помойные голуби.
"Смотрите! - сказал Ибрагим и от смеха чуть не свалился с балкона. -
Смотрите - Броня!"
По улице, по проезжей части, ехала платформа, влекомая грузовиком.
Однако, даже этот могучий в обычном измерении рабочий автокар выглядел почти
что насекомым на фоне статуи, возвышавшейся на платформе.
"Гекатомба", - сказал Ибрагим.
Вероятно, это была приблизительная трудовая мать, судя по
конусообразным жестяным доспехам на уровне груди и суровому мужскому лицу,
отливавшему свинцовым загаром. На одной руке у нее сидел угрюмый
железобетонный бэбик, этакое бронедитя, другая же полукругом, изображавшим,
по всей видимости, застывший порыв, тянулась ввысь, как будто обнимая небо
крепкою рукою.
"Смотрите - Броня", - удивленно прошептал Ибрагим.
За платформой и вправду шагал - взгляд с тухлецой, ухмылка с долей
уксуса - Броневицкий. А шагал Броневицкий какой-то грустный, и на спине его
был виден грязный отпечаток кирзовой ноги.
"Эй, Броня! - крикнул Ибрагим. - Зашел бы на чаек, а?"
И добавил еще что-то такое, что-то типа: с старым другом Броневицким
чаем питем вместем будем. На что Броневицкий в ответ неожиданно грустно
сказал, что с таким другом, как ты, чаем питем только собакам, так что
Ибрагим даже растерялся. А Броневицкий - он еще затем что-то добавил,
вытянув руку в сторону железного горизонта - что именно, Ибрагим не
расслышал, но, повернувшись, он увидал картину невероятную.
На горизонте, всхрапывая и приседая на задние лапы, пятился и исчезал
уже в ржавеющих лучах закатного солнца осанистый, великолепный красавец
тираннозавр. А наступали на него, пригнувшись, как солдаты под обстрелом,
цепи каких-то фантастических кентов. Даже отсюда можно было разобрать, что
были они без всяких отличительных примет, а просто спереди и сзади была
сплошная спина.
Мгновение - и и тех, и других, словно их не бывало, поглотила
бесконечная ночь.
"М-да-а..." - упавшим голосом протянул Машка.
"М-да", - согласился Шина.
Они стояли, стараясь не глядеть друг на друга.
"Вы как хотите, - сказал после паузы Машка, - а я на чердак. Попробую
смыться".
"А я, - промолвил Шина, - я чувствую, что мне придется расстаться с
девственностью. Вы как хотите, а я сдаюсь. Прикинусь невинным куском
протоплазмы".
"А меня, разумеется, выдашь за генералиста данной конструкции?" -
мрачно усмехнулся Машка.
"Ребята, ну, ребята", - умоляюще проговорила Фанни.
"А вот Фаничку, - с покривившейся, рыдающей физиономией выдавил Шина, -
я тебе не оставлю. Я забираю ее с собою в тюрьму. Она мне будет нужнее".
"Э, старина, полегче! - закричал Машка, вырывая Фанни из Шининых
объятий. - Я не посягаю на твои права, но должен же я помнить о своих
обязанностях!"
"Ребята, ну, ребята! - едва не плакала Фанни. - Ребята, простите меня,
я же пошутила! Да, пошутила, там никого нет! Нет никого!.."
В комнате воцарилась тишина. Новиков хихикнул.
"Что случилось? - спросил Малина, входя в дверь. - Что тут происходит?
Что за немая сцена?"
Вслед за Малиной появилась и Таня. Ну, а за нею и биксушки две заползли
- сестры-близняшки Добролюбовы, Надя и Вера, Танины подружки, этакие
пепсиколочки.
"Как у нас с хворумом? - говорили они. - С хворумом ништяк? Все дома?"
"Господа! - сказал Шина. - Разрешите представить: Густав, представитель
демократических сил планеты".
"А это, - продолжал Шина, - меньшевик Новиков, партийная кличка
"Новость"".
"Ну, артисты, - хихикал Новость, - ну, артисты..."
"Эй, мужики, помогите! - Таня, нагружая стол всякой снедью, недоуменно
приглядывалась к невесть как сюда попавшим Густаву и Новикову. - Кстати, где
Ибрагим?"
"Машка, слышь... - Малина, усмешливо озирая кодлу, подмигнул Машке. -
Скажи, Машка, чем вы тут занимались без нас?"
"Ну... - Машка почесал бороду. - Понимаешь, тут был такой Смольный в
действии. В общем, съезд партии".
"Какой партии?"
"Союз спасения", - подсказал Шина.
"Чего?"
"Что чего?" - не понял Машка.
"Спасения чего?"
"Сушеной рыбы, - буркнул Машка. - Не в этом дело. Давайте лучше пить".
"Итак, - торжественно произнес Малина, подымая хрустальный стопарь с
коньяком, источавшим в его ладони тяжелое масляное сияние, - дорогие
джентльмены..."
"И джентльменки", - вставил Шина.
"Э... джентльмены и джентльменки! В этот день мы собрались здесь, чтобы
отпраздновать... праздновать, совершить, так сказать... Ну, в общем, чего
там говорить, сами знаете, что".
"Горько!" - тихо сказала Таня.
Что дальше? Дальше, дальше, дальше... С одной стороны, движение
потеряло бы смысл, ежели бы цель была прямой и ясной. Но вот взять, к
примеру, Машку, который как бы вообще ничего в жизни не делает. Однако, и
про него нельзя ведь сказать, что он совсем никуда не движется. Разница в
том, что если у других развитие носит более внешний характер, то у него все
происходит на более скрытом уровне. Одни, так сказать, глубинные бомбы
стерегут его подводные силы. И промежутка, который, как известно, должен
быть, здесь нет. В результате каждый гибнет с собственной, какой-то
фатальной безысходностью.
Вот и нынче Машка энд товарищи двигались по каким-то своим траекториям.
А двигались они уже в городе, в квартире у Малины. С утра поспела брага
Ибрагима, ну, привезли ее с собой - вестимо, вместе с Ибрагимом. Вообще,
необходимо добавить, что Ибрагим еще с утра казался нафугаченным...
удивительно был не в комплекте... да и человек он такой... Машка называл его
"Подколесиным" - и верно, баловался колесами Ибрагим, и на траве "мурафе"
сидел круто... Машка его то и дело журил, бывало: "Опять Ибрагим мухомору
накурился!" - а что с того Ибрагиму... Ладно.
Сидели в гостиной. А гостиная такая: стеллаж с книгами (книги - так
себе, обычная советская библиотека: Иван Тургенев, "Первая любовь", Шекспир,
"Отелло", И.В.Сталин, "Уголовная медицина", "Кто виноват?", Пушкин, Шукшин,
"Книга о вкусной и здоровой пище", Л.Н.Толстой, "Три толстяка", Гоголь, "В
царстве смекалки", "Актеры зарубежного кино", "Все о футболе", "Киники",
"Бах", "Физика явлений", "Песни наших дней", "Тигр в гитаре", "От Гераклита
до Дарвина", "Птицы над сушей и морем"... Что там еще? В.П.Аксенов,
"Приключения Васи Куролесова", "Спутник пионера", "Книга будущих
командиров", Максимилиан Горький...). Тут же, на полках, куча всякой мелкой
дряни, как то: сувениры какие-то, фотки, вымпелы с кистями, спортивный
кубок, модель парусника, какая-то пластмассовая живность, ну, и прочая
подобная чухня. Интерьер - нормальный, но приятный. Мебель хорошая, правда,
слегка порушенная, надобно бы заменить. Куча музыкальных инструментов и
аппаратуры, способной, вероятно, при желании озвучить площадку размером с
Кустанайские степи, вообще очень много музыки, особенно пластинок фирменных,
причем не только номерных, но даже бутлеги здесь есть. Большое овальное
зеркало. На зеркале, на уровне груди, приклеен листок с графическим
стихотворением, подаренный Малине знакомым поэтом. Стихотворение такое:
слаб человек
слаб человек
Причем, левая половина обозначала тут голос внутренний, а правая -
внешний. Малина рассказывал, как сам поэт мимически изображал свое
произведение. Сперва весь поджимался: "Внутренний голос говорит: "Сла-а-аб
человек, сла-а-аб человек"..." (тихо так, со слезой). Затем: "А внешний
голос: "Ы-ы! (с надрывом) Слаб человек!"..." Машка усовершенствовал этот
шедевр, приклеив в правом нижнем углу этикетку "Жигулевского специального
пива".
Вообще, Малина - странный парень... Он еще относительно молод, а уже -
своя трехкомнатная хата на Калининском (кайф, правда?). Автомобиль - обычная
родная "Нива", но тем не менее. Деньги у него водились огромные... Никто не
знал, откуда у него все это, а все досужие догадки сводились, как правило, к
одной-единственной версии - чей-нибудь сын (Рокфеллера, микадо, Сергея
Каузова, лейтенанта Шмидта...), хотя вряд ли это соответствовало
действительности, потому что Таня, знавшая, естественно, его родителей,
обмолвилась как-то, что, наоборот, не они, а он их содержит, а Тане, вроде,
можно верить...
Что еще? Стены сплошь завешаны картинами - подарками знакомых,
плакатами и фотографиями (совершенно всевозможными - от Кэссиди до
Пономаревой, там даже Гребенщиков, кажется, есть), а также кусками ватманов,
на которых желающие пишут и рисуют фломастерами все, что душе угодно, -
всякие, там, стихи, фразы, пожелания, адреса, телефоны, признания в любви,
или же просто лепят пивные и винные этикетки... довольно интересные вещи
порой попадаются. Вот и Машка тоже раздухарился и тоже начертал там чего-то.
Все думали, какое-нибудь поздравление или что, а оказалось - стихи о любви,
посвященные Фанни: "Клоп пил полк. Хлоп! Клоп влип".
Сидели, пили. Неслабая, между нами говоря, произошла бражка. Уж и
половины от десяти литров не выпили еще, как Ибрагим впал в чувство и, путая
уже сеструх Добролюбовых, Надю и Веру (обе они были стройненькие,
ладненькие, в одинаковых прикидах: маечки, юбчонки, с хайратниками и с
глазами как фонари, а одна из них все время каламбурила, типа: "Капиллярное
- это от слова Каппель? - кажется, был у них знакомый по прозвищу Каппель,
ну, да не о них речь), то порывался читать им стихи, то каялся затем, что
забыл продолжение, пытался их куда-то подписать, порочил современное
искусство... словом, Ибрагим неотвратимо выходил в аут, рога в землю, мрачно
и тупо сражался с одолевшей его мухой, кричал: "Моя биоструктура просит
колбасы!", прикалывался, напялив на голову какую-то дурацкую грязную
панамку, хотя никого, кроме него, это не веселило, приставал ко всем с
вопросом: "Можно ли чистить зубы во время еды?", опять веселился, и принялся
затем еще и рассказывать свой сон - про то, как его убили на борцовском
ковре (а ведь он был когда-то борец, этот Ибрагим, - атас, правда?), так
вот, рассказывал он свой сон - про то, как его убили и как потом он оказался
в раю, только вот в раю почему-то были окна с кавказским профилем осколков,
а все искусство нынешнее, оно тово, такая гопотень, и знаете, зачем оно нам
нужно, оно нам заменяет жизнь, кино, книги, эрзац, захавал, приторчал, и
ничего уже сверх этого тебе не надобно, мадам, я влюблен в вас, моя фамилия
Труболетов, а может быть, даже и Труполюбов, вы правы, мадам, меня нельзя
принимать всерьез, вы можете представить себе человека по фамилии
Пердотрубов, лучший комплимент для женщины - признание в любви, но однажды
настанет в твоей жизни тишина, а ведь это страшная вещь, братцы, нет,
разумеется, будут к тебе заходить друзья, забухать и потрюндеть за жизнь, за
рок-н-ролл, за пятое-десятое, а может статься, заползет к тебе герла
какая-никакая с приличным станком, и ты, конечно же, расправишь плечи,
вытаращишь глаза...
Кент по кличке Новость, тоже порядком уже закосевший, полез к Машке
знакомиться.
"Тя как зовут-то?"
"Машкой".
"Ты те, пикадор?" - изумился Новость.
"Это как?"
"Ну, активный, пассивный?"
"А-а... - Врубился, наконец. - Да нет. Это уж с детства так повелось.
Толстый я был в детстве. "Ляжки как у Машки", Саша - Маша... Сашей меня
зовут".
Сидели, пили. Пили уже водку из маленьких таких глиняных стаканчиков
Малины. Интересные такие были стаканчики - на одном было написано: "пей до
дна", на другом: "пей да пой", еще на третьем: "сладка водочка" - всего три
штуки из комплекта уцелело. Малина говорил, что было шесть, и на тех тоже
разное такое интересное написано было, да их уже давно расхлопали по
пьянкам...
"Слушай, Шурик, - бубнил пьяный Новость, мужик годков на пятьдесят с
виду, лысый как яйцо, да и одет он был в таком вот стиле твистовской
старины: брюки-макароны, галстук с попугаями, да и сам порядком уж
потасканный, грязный невозможно, словно воплотившийся из мусоропровода. -
Слушай, Шурик, - говорил он Машке. - Те? Ты те-то сказал? А... Мы же с тобой
друзья уже же, да? Во! Зовут меня все Новость, хе-хе-хе... Слушай, давай-ка
выпьем, а?.. Давай!.. Слушай, Шурик, ты вот мне скажи, вот, мне, как другу,
это как же ж можешь ты креветок этих кушать, а?.. Это же тараканы! Они мне
дома противны, дома н-надоели, лезут отовсюду, с потолка в суп прыгают,
дочка моя парашютистами их зовет... Я вот те... ты молодой еще... я про
охоту те рассказать хотел... Люблю я охоту!.. Дядя у меня - дядя Миша, у
него дыра во лбу, он меня на охоту возит, охотник он, он места знает...
Туфлю мою видишь? Вишь? Я вчера на площади дрался. На вокзале. Бичей
молотил! Наглые бичи... Утром проснулся - где туфля? Нету туфли. У ребят
спрашиваю: "Где туфля?" - "А мы, - говорят, - тебе ее вчера уже два раза
находили"... Хе-хе... Так и говорят: "Два раза, - говорят, - находили"...
Хе-хе... Пошел я на вокзал. Бедная туфля в грязюке затонула... Так вот, у
дяди Миши... вишь туфлю?.. у дяди Миши морда как моя туфля была -
черр-ная!.. Те?.. Те я щас говорил-то?.. Это теперь он такой - дыра во лбу и
гной на пиджак каплет, а раньше он был - морда как туфля, вместо лица
сплошная челюсть... Это щас у него зубы - мат в два хода, а раньше б ты
видал!.. А кличек у меня много было, щас не упомню всех... Новость, Глобус,
Коля-Колено... штук десять было, и все это вместе называлось: бригада дяди
Коли, хе-хе... Ведь я же, Шурик, бригадир грузчиков, Новиков моя фамилия,
зовут меня все Новость, хе-хе-хе..."
Машка почти и не слушал его. Что-то он загрустил, опечалился. Малина
напевал какую-то песенку (что-то типа: "А я сидю на заборе, а я сидю и пою а
пара таваи а валасатые нохи..." Далее в песенке шла речь о том, что вот,
мол, у тебя уже и дети выросли, "и у всех волосатые ноги", а я, дескать, все
сидю да пою...), Шина развлекал близняшек байками про своего приятеля из
какого-то Богом забытого совершенно города... Магадан-на-Уфе, короче, где-то
так... ах да, из Владимира, из Владимира, с которым они вместе как-то целый
год успешно боролись с трезвостью, и который писал ему теперь какие-то
специальные письма с рефреном "необходимо добавить"... Кто еще?.. Густав
молчал в основном, тихо наяривал проигрыватель ("Tatjana Iwanowa singt
Russische folklore und Zigennerlieder"), а Ибрагим, до безобразности уж
пьяный, икал и веселился сквозь туман:
"Этого человека зовут "Сегодня в мире"!"
Ну, вот таким примерно образом и подвигалось торжество, посвященное
таинствам брака. Каждый выступил с каким-нибудь сольным заходом, иногда
удачным, иногда - не очень. Ибрагим отрубился, Новость тоже что-то круто
закосел, да и у всех, впрочем, глаза уж плавали в яичном дезальянсе.
Проводили Густава. Пели всякие песни - от "Любо, братцы, любо" (могучим
хором) до "Оды к радости" Бетховена, которую премило исполнила Фанни,
довольно клево побрякивая на фоно. Безуспешно пытались разбудить Ибрагима,
чтобы тот продемонстрировал собравшимся свой коронный номер - "Брачный рев
марала", но увы...
Никто впоследствии не помнил уже толком, кому же первому пришла в
голову эта мысль. "Да-а... - говорили все (только это и помнили), - это было
бы круто... а что, давайте?.. Кайф, кайф, ребята!.." Короче, кто-то (
кажется, все-таки это была Фанни) предложил - вернее, просто кинул идею, что
хорошо бы организовать сейшенок, такое, знаете, небольшое шоу с глотанием
шпаг и раздачей слонов, для чего требуется немедленно напрячь Машку, как
обладателя огромной мужской силы, и который, в принципе, может, ребята, если
не будет валять дурака... ну, ребята, он может, вообще-то, при желании,
динамить красиво и фирменно, самоотводов не принимать, а в случае
необходимости даже применить к нему третью степень устрашения, и вообще,
конечно же, всем нужно постараться, чтобы было здорово и круто.
Впрочем, Машку уламывать не пришлось, ему эта мысль даже понравилась, и
он сразу согласился, заявив, что их дело - найти точку, а он всегда в форме.
"Молодец, - похвалила его Фанни, чмокнув в бороду. - Я знала, что ты
старый партизан, а не маленький кокетка".
На удивление, нашлась даже точка, а нашла ее все та же Фанни - просто
позвонила знакомой тетеньке, заведовавшей каким-то маленьким ДК, и тут же
сходу договорилась.
"Если бесплатно, то хоть каждый день приезжайте", - сказала заведующая.
"Четверка первачей", как обозначил их Шина (то есть: Машка, Фанни, Таня
и Малина), смылась в другую комнату, дабы, не теряя драгоценного времени,
набросать сценарий, остальные тоже подсуетились: мужики отправились в
маркет, чтобы затариться дополнительно спиртным, близняшки, правда, ничего
такого не делали, но тоже - бегали, прыгали, стояли на ушах... - тоже, в
общем, как бы поддерживали общий кайф.
Ну, а покуда они готовятся, дорогой читатель, я расскажу тебе сказку.
ПЕРЕВОРАЧИВАЙ!
(В бумажном оригинале след. кусок печатается вверх ногами - прим.
автора.)
Жил-был бомж.
Был он, как уже сказано, бомжем, и не было у него ни денег, ни порток,
зато елда была до кишок.
И жила-была девочка Фанни.
Была она, как уже сказано, девочка, и не было еще в ее активе тех
сугубо женских атрибутов, как то: полна пазуха цицек, полна задница порток,
но во всем ее теле уже играла отважная музыка.
Долго ли, коротко ли, а и встретились они однажды в чистом поле. И
подумал бомж тогда: "Вот ведь какая вкусная дамочка гуляет, воздухом грудь
укрепляет. Ничего вкуснее не видывал".
И говорит ей: "Хороша!"
И говорит ей: "Мне, - говорит, - члены ваши очень симпатичны".
Но послала бомжа Фаничка туда, откуда он больше не возвращался, и где
он до сих пор, а возможно, был там и гораздо раньше, чем она его послала.
Вот и сказке конец.
Previous Home Next