Previous Home
ТАНГО КАТАСТРОФЫ
Время продолжалось обычным скучным чаем с бледною пирожною риторикой,
паузами, в которых сосредоточенно был занят настенный часовой механизм своей
пустынною капелью, и наконец-то облегченно завершилось натюрмортом из вялых
бутербродных подбородков разбитого поколения. Портрет тут же забылся,
впрочем, и сумрачно отразил с постамента траурно прикрытого створками трюмо
заключительные кадры дня, в которых Машка отпирал входную дверь и направлял
наружу нижние части тел приезжих на поминки гостей. Затем в квартире погасла
часть ламп, и дверь ближайшей комнаты пустила в прихожую тонкую полосу
электрического заката.
Машка остался стоять у окна, чертил пальцем виньетки к уличному
ландшафту, обрамленному хрустальной снежной пеной внезапно наступившей зимы,
вздыхал, сопел, кашлял и думал о себе в третьем лице.
"Он остался один со своей человеческой болью, - жалостно, шепотом
сообщил он сам себе. - Поколение кончилось. С поколеньем случился закон
природы".
"Так думал молодой герой, - сказал он, немного погодя, вслух, далее и
как бы равнодушно, - накрывши шляпою покрой вместилища сих дум печальных...
И с тем физически отчалил".
Машка заплакал. Все еще плача, он достал из-под сердца револьвер и
нацелил его дулом прямо в лоб. Выстрел прогремел как бонч-бруевич. Лохматым
дребезгом он ощутить успел прикосновенье смерти, разворотившей лоб. Лоб.
Солоп. Просьба закрывать за собой гроб.
Меж тем, часы на кухне пробили час. Последний автобус прошелестел под
окном. Вспыхнувшая в свете фар перламутровою вязью бензиновая лужа была
раздавлена у перекрестка резиновой печатью колес, вздохнули тормоза, и из
растворившегося проема вынесло на тротуар одинокую человеческую субстанцию.
"Вот - человек..." - Голос, раздавшийся негромко, заставил Машку
вздрогнуть. - Одинокий пехотинец. Куда он идет, и зачем он идет, и зачем
вообще он явился в этот пустынный мир?"
"Алик!" - выговорил Машка, и возглас его дрогнул.
"Алик, - повторил он вновь, растроганно вглядываясь в триумфальную
ветвь Шининого бакенбарда. - Ужели?"
"Алик... Ты согласись, Алик... - проговорил он затем, несколько уже
смущаясь Шининой безответностью. - Ты согласись... вот, все-таки мы с тобой
симметричные люди, а?"
"Вестимо, - рассудительно отвечал Шина. - Ведь в природе нет ничего
симметричного, кроме людей и животных. Может, - заметил он, снижая голос до
скобок и подмигнув, - оттого и склонен человек созидать симметрию, ибо сам
он - суть гомункулус? Все искусственное тяготеет к симметрии, ибо симметрия
экономна и эстетична".
Свист, раздавшийся на улице, заставил их обратиться к окну. Человек на
остановке, проделывая туловом нетерпеливые движения, свистел в два пальца.
Голова его была обращена куда-то вверх.
"В сущности, - заговорил Машка, - люди никогда не знают, чего им нужно.
И лишь тогда, когда с ними что-то случится - лишь тогда они могут сказать,
нужно им это, или же нет..."
"И вообще, - в тон ему поддакнул Шина, - мудрость приходит с
маразмом..."
"Наступит время, - удовлетворенно кивнув, продолжал Машка, - когда
жизнь его станет клониться к закату, начнет смеркаться, и плесень седины
покроет его голову, и вот однажды в страшную, удушливую ночь он, бедный
пехотинец, придет, в итоге, к осознанию того, что вся его минувшая судьба,
равно как и вообще история людского рода, достойна называться перманентною
халявой... Но сколько раз еще до того..."
"Тысячу раз!"
"Да, тысячу раз, переливая из имманентного в трансцендентное, в разных
позах, состояниях и даже в положении, тряся животом и размазывая по щекам
пьяные слезы, он будет говорить: "Жизнь - это великая вещь!"..."
"И клочья пены пивной будут течь по ботфортам!"
"...Забывая о том, что даже в самые безоблачные дни одно напоминание о
смерти гасило самые маршеобразные порывы и заставляло его жалеть о том, что
он родился на свет..."
Где-то хлопнула дверь. Кто-то вприпрыжку спускался по лестнице. Замер
было, но вновь ожил, застучал звук шагов, дробными камушками скатился он по
ступеням и отмерил минимальные шаги в темноту.
"Жизнь человечья отмеряется годами, - промолвил Машка, - а смерть -
всего только мгновенье. Секунда жизни нашей - суть поперечный срез
перевернутой пирамиды, вершина которой - начало. И вот - ХОП! - и одно
мгновенье перевешивает всю твою огромную судьбу..."
"Какой удар, какая паника в душе захватчика, - заскулил Шина, - и как
это нелепо и смешно, и как идет вразрез с политикой устрашения природы..."
Некоторое время они с приятностью наблюдали друг друга. Затем в руках у
Шины невесть откуда появились два бокала с шампанским.
"Выпьем?" - предложил он, вручая Машке один бокал.
"С моим изнеженным желудком, - печально, как бы по инерции прошамкал
Машка, - я могу пить разве что дорогие сорта одеколона..."
"Жениться бы тебе, Маша", - задумчиво проговорил Шина.
"За что ты меня так ненавидишь?"
Шина засмеялся.
"А я вот, - вздохнул Машка, - я никогда не издеваюсь над своими
героями. Я их всех очень люблю, хотя люди они, разумеется, совершенно
выдуманные... И вообще, я считаю, что ни один человек не заслуживает
людского суда, ибо всякий рожден на свет, а значит изначально осужден на
страдания и смерть".
"Это ты верно подметил, - усмехнулся Шина. - Я даже, признаться, не
ожидал от тебя такой мудрости".
"В этом мире нет виноватых. Мы все хотели быть просто любимы", - с
грустной улыбкой заключил Машка.
"Итак, - сообщил он, чокаясь с Шиной, - на протяжении нескольких
десятков страниц человечество похудело на несколько единиц физических лиц.
Исход не вызывает сомнений. Единственная в жизни человеческой обязанность
предстоит нам всем столь скоро, что ни на что иное нет уже сил..."
Машка взглянул на часы. Фосфорецирующее время завершало свой замкнутый
круг, спотыкаясь и приседая на каждом шагу. Утро было настолько ранним, что
рождало чувство собственной неполноценности. Впрочем, кажется, никто не спал
кругом. Гром ворочался вдали. Ветер облака грузил. Ехал где-то по дороге
Малина в этот час и пил коньяк со скоростью 120 км/час. И даже кто-то у
соседей за стеной прилежно тюкал на фоно:
Танго катастрофы (Grazioso)
"Пойдем, - сказал Машка. - Я обещал показать тебе одну свою вещь.
Правда, люди у меня весьма специальные, и вообще-то, как водится в родной
литературе, надобно б сначала объяснить тебе, кто эти люди, откуда они
текут, как текут и зачем текут, и какие тут и там социальные предпосылки. Но
я этого делать не стану. Не потому, что лень, а..."
"А просто тебе не нравится это делать", - подмигнул Шина.
"Правильно, - согласился Машка. - Я все больше убеждаюсь в том, что мы
с тобой действительно синхронные люди... А что касается моей вещи в целом,
то упреждаю наперед, что, принципе, я считаю неприличными вопросы типа "А
что вы хотели сказать своим произведением?" По-моему, задавать подобный
вопрос - это все равно, что спрашивать у человека, с какой целью он овладел
любимой женщиной... Впрочем, ты и так все поймешь..."
***
День. Солнце чуть ли не шкворчит, как яичница, в редких белесых
облаках, жар струится над вялой, целлофановой гладью реки, и в стеклах,
частью битых, с острым, кавказским профилем блистающих осколков, торчащих из
старой рамы некоей темной породы, с проступающими черными венами древесных
летоисчислений, или же целых - тусклых, матовых от множественных пятен и
царапин, едва уж различимых в сплошном узорном крошеве, - так же плавится и
истекает зноем солнечная патока... Ветер суетный, с холодной мятою
прикосновений, здесь - невозможность, как невозможность звуков, все равно
каких - полощущих жестяными раскатами ли грома, стука ли дамских копыт, иль
шепота ли, шелестящего листвою шелковой...
Ночь. Весна, налетевшая пронзительной бессонной зыбью. Луна, трепещущая
в облаках серебряною тенью. Звезды, звенящие в гулкой вязи задохнувшегося
неба. Мы, идущие в юность нашу сквозь бред ночных телодвижений, в небесной
пропасти на облаке верхом летящие в неистовую ночь... Мы, верящие в святые
слова о том, что все, что нужно в этой жизни, - это любовь. Мы не знали
тогда, что обреченность любви естественна и даже имманентна. Что холодный
лунный свет призрачных воспоминаний покроет далекий, сказочный край
полусна-полуяви, все пройдет, и с изумленьем ты увидишь вдруг себя: как дико
и пустынно ты стоишь посреди Земли, и где былые друзья твои? Лишь тени их на
солнечном холме смотрят на тебя из прошлого...
Время порою напоминает мне лицо сильно близорукого человека - та же
размытость выражения, как в странном преломлении неровного оконного стекла.
Смерть, разбивающая это стекло, осколки мира твоего, летящие на землю...
Магритт.
Однажды мы упали в этот мир, как в облако, летящее в неистовую ночь. Но
облако растаяло, и мы упали на землю, и сколько бы ни было у нас пробоин,
нам пришлось их все пересчитать.
1988-89 гг.
Автор: Семенов Александр Аркадьевич.
г.Якутск, ул.Ярославского, 32-60.
Окончил Литературный институт в 1993 г. (семинар прозы Р.Киреева).
Автор двух книг повестей, изданных Якутским издательством "Бичик",
журнальных и газетных публикаций.
Род. в 1961 г.
E-Mail: skar@saha.ru
Previous Home