Previous Home Next


Октябрь 1988 г. - октябрь 1990 г.

     Я стал встречаться  с  людьми.  Говорить.  Очень  много говорили. Писал
статьи, их размножали на ксероксах, печатали в студенческих многотиражках. Я
кочевал по общежитиям, все  говорил. Меня поддерживали, со мной спорили. Мне
показалось, что я умею увлечь. Убедить, переубедить. Переспорить.
     Появились друзья. Свободные художники. Мы лучшие силы, новые силы. Жить
наизнос. Я говорил:  "Моя проповедь. Мой Путь, Мой Долг, Мое Предназначение.
Наши Идеалы".
     Ночевки на квартирах, споры, крик, табачный дым. Я мечтал о собственной
газете.  Нервы  превращались в  мочалку. Жить наизнос.  Драться. Наше право,
свобода, изменить мир, спасти мир, мы - Новая Миссия. Весь  следующий год. В
мае приезжала Лида. И еще год. В конце августа я слег.

     К тому времени мне все уже осточертело.
     Август, интервью.  Да, мы гедонисты. Скандал. Октябрь.  Ночь в участке.
Мы вне политики. Никому не  нужны. Нас услышит весь мир! Девчонки-истерички.
Срыв. Нервы. "Свободная"  пресса. Мы  поведем за  собой.  Псих ненормальный.
Ноябрь.  Переутомление.  Обморок.  Бой.  Предатели!   Водка  на   Рождество.
Шампанское  скупили  обыватели. Гайдн  на  вымороженной  площади.  Война  до
победы.  Январь,  нервное  истощение.  Больница. В марте  "Великий Поход" по
стране. Ночь  на  вокзале.  Простуда. На  ногах. Май,  апатия.  Усталость. В
ванной  пеленки,  чужие  дети орут.  На  одном  месте.  Пустота.  Депрессия.
Загнанных  лошадей...  Обошлось  без  больницы. Появился заработок.  Помогли
знакомства. Снял квартиру.
     Все лето болел на ногах,  и  стоило  только расслабиться,  слег.  И уже
капитально, до середины сентября. А в октябре пришла телеграмма от Лиды.

     Она прислала  телеграмму. Я прочитал ее и спятил. Если бы мне сообщили,
что я миллионер, это едва ли смогло бы обрадовать меня больше. Она приезжает
через три дня. В два часа пополудни.
     Три дня я метался, и не потому даже, что занимал деньги, договаривался,
покупал цветы, вино и все-все-все, а просто потому что спятил.
     Засыпать по ночам стало мучением. Как в детстве.
     Я сам удивлялся себе.

     Лида только поражалась, говорила: "Да что с тобой?"
     Смеялась. На вокзале шептала испуганно: "Вокруг же люди".
     Я отмахивался: "Да ну их!"
     Весь день  мы были вместе. Я иногда вставал, чтобы сменить  кассету или
принести что-нибудь пожевать. Она два раза уходила чтобы принять  душ. Я тем
временем проветривал комнату и вытряхивал пепельницу. Мы ничего не готовили,
только кофе. Еще бутерброды. Пили сырые яйца.
     Она   заснула  в  восемь   утра.  Я  -  в  полдевятого.  Проснулись  мы
одновременно  в  полпервого  дня. Вечером Лида вспомнила  про  командировку.
Схватилась за голову.
     - Мне же нужно отметить прибытие!
     Я сказал: "И отметим".
     Она говорила: "Я не узнаю тебя".
     И тут же говорила: "Ты весь в этом".
     Противоречила себе на каждом шагу.
     Я упрямился, не хотел ее отпускать. Она сказала: "Я ненадолго".
     Я хотел пошутить,  но понял, что уже  устал смеяться, и сказал: "Ладно.
Только ненадолго".
     Когда она вернулась, мы поехали гулять за город.
     Была осень, первые  солнечные  дни.  Как  оказалось, они  же последние.
Осень, она всегда вспоминается одинаково. И были ее запахи, желтые листья. И
последний запах лета - земли.
     - Ты хорошо отдохнул за это время? - спросила Лида. - В прошлый  раз ты
выглядел усталым.
     - Скажи  лучше, слабым. Это было жестоко, бросать меня на  целый год, -
пожаловался я. - На полтора года!
     Пожалей меня, скажи: "Ах ты бедняжка!"
     - Ведь ты видишь, я добиваюсь этого.

     Абсент, сигары, автомобили, столики на террасе кафе.
     Я  видел  картину,  я пытался  разглядеть раму  и уходил  в  темноту  и
возвращался на свет,  и тогда была помада губ,  шаль  и  темные глаза, много
туши на ресницах.
     Я подумал о  балете, и тогда были арки, аллеи, багровые ковры и зеленый с
     малиновым. Женщина в малиновом платье держала в руке стакан абсента?
     Смутно. Лиловые тени глаз.
     Утро было тремя цветами: золотой, синий и белый.
     Болезнь уходила из тела и волочила за собой длинный шлейф,
     а в комнате был запах студеной свежести, - осенний сквозняк, -
     и я понял, что в парке холодно, и листья деревьев высохли.
     И я подумал: "Сон сменялся сном, но не было пробуждения. Что это?"
     А потом: "Грациозные птицы на стене замка, сухим плющом опутаны стены".
     "Знамена ночного бала на утреннем сквозняке".
     И еще: "Париж. Мост над Сеной".
     Бонапарта  не  было,  но  Франция осталась. И  я узнал  ее. Ее  белый и
красный.
     И небо.

     А потом приехала Лида. Она спросила: "Это Донген?"
     А я сказал: "Мне нравится,  когда светло. Наверное,  Бах чувствовал  то
же, когда услышал свою сюиту".
     Лида попыталась напеть арию, сбилась. Эта?

     - У тебя такая богемная обстановка, - сказала она.
     Я сказал: "Потому что мебели нет?"
     Она приглядывалась к корешкам книг,  кассет, пластинок. Это,  наверное,
очень дорого, снимать квартиру?
     - Дороже, чем год назад, - признался я. - Цены здорово подскочили.
     - Год назад, - сказала она тихо.

     Душа ворковать отлетела на крыши, я слышу ее, но все тише,
     это кровь перегоняет по трубам органа пальцев страсть ласк,
     не пой, нет, напои, мне твой голос как воздух, пить хочу я, пить тебя с
губ,
     я был гипсовой куклой, лицо - алебастр, в глазницах небо, но это маска,
     неба не было, только цвет, он здесь, стебель венчает упругий,
     хоботок бабочки ищет нектара сосать,
     я не трогал струн, а хотел играть, пальцы были как сумерки сонны,
     истомились струны, звука хотят, стона!
     Гипс осыпался, вот мои пальцы, сожми их, крепче, сожги их
     и роди меня плотью от плоти твоей, кровью от крови губ, звуком от стона
     струн...
     -  Ну,  и  так  далее. Я ждал тебя сегодня  и, сходя  с ума от желания,
написал эту  безделицу. Между прочим, ты  знаешь,  кажется, я снова научился
писать стихи.
     - И снова подписываешься "Этьен"?
     Так я подписывал стихи в детстве.
     А потом Лида вспомнила про письма. Я просил Марию передать их мне.
     Она передала.

     В тот день она первый раз заговорила об  отъезде. Я  попросил ее, чтобы
она не уезжала. Она сказала, что останется еще на неделю.
     Мы приехали из ресторана. В комнате было темно.
     Я смотрел на цветные полосы на  потолке, - две красные и одну зеленую,-
отсветы неона с улицы.
     Я сказал: "Оставайся совсем".
     Она вздохнула, а потом сказала: "Ты это серьезно?"
     Мы помолчали. На  улице  проезжали машины, тихий шум. Цветные полосы на
потолке.
     - Две недели - это одно, - сказала она. - А день за днем, год за  годом
- совсем другое...
     - Будь легкомысленной, - сказал я. - Знаешь, как это приятно.
     А потом сказал: "Зачем об этом думать? Себя не переживешь".
     Она сказала: "Это верно."
     - Но у меня семья. Муж.
     Я промолчал.
     Тогда она сказала: "Дети. Старшему уже девятый. Младшему шестой."
     - Критический возраст, - сказал я. - Когда мне было пять лет...
     - Тебя называли "аленделончиком".
     - А я говорил: "Я самый красивый мальчик в городе".
     - Можно видеться чаще, - сказала Лида. - Я могла бы  приезжать два раза
в год.
     - Здорово ты меня утешила. Молодец.
     Мы посмеялись, но легче не стало.

     Я отпил из бокала и сказал: "Помнишь, как мы покупали шампанское?"
     Она сказала: "Конечно, помню. Я обомлела, когда тебя увидела."
     - А я обрадовался.
     - Потому что я стояла ближе?
     - Человек на десять, наверное. Или больше?
     - Да, наверное.
     - О чем мы с тобой говорили? Ведь так долго стояли.
     - Ой, не помню. Обо всем?
     - А потом ты  отвезла  меня домой  на такси  и  отправилась  на  поиски
подарка. Первую твою идею я перебил.
     - Когда же это было? - вспоминает она.
     В восемьдесят первом. Девять лет прошло уже.
     Мы повздыхали. Да, время летит.
     И Лида сказала: "Поражаюсь я ей. Ты ведь видел ее".
     - Два года назад, - сказал я. -  Но  это  несущественно. За те двадцать
лет, что я ее знаю, она нисколько не изменилась.
     - Она не меняется!
     А  я сказал: "Кончится тем,  что я  выйду с ней, и  мне будут говорить:
"Какая у вас взрослая дочь!"
     - За мужа меня уже принимали.
     - Кончится тем, что мне скажут то же самое.
     - Ну, не говори так. Ты выглядишь чудесно.
     - Стараюсь, - сказала она.

     Я поднес ей янтарное колье. Она сначала сказала: "Ах! Обалденно".
     И стала любоваться им, а потом сказала: "Нет. Я не могу".
     А я сказал: "Можешь не отворачиваться. Я же вижу".
     - Как я объясню, откуда?
     Всех моих денег не хватит на такое.
     - Чепуха. Скажешь, что это позолота, а янтарь искусственный.
     Я подпрыгнул  и  сорвал гроздь рябины. Горькая. Ее  мучили сомнения, но
соблазн пересилил. Она надела и сказала: "В таком страшно на улицу выйти".
     Я попросил ее сделать  прическу на древнеегипетский манер. Она сказала:
"Что за фантазии".
     Но сделала.  Ей очень  идет. Как Элизабет Тэйлор. У нее красивый разрез
глаз, не нужно даже дорисовывать. И длинные ресницы.
     Она прикрыла их, потом раскрыла и сказала: "Сколько же такое стоит?"
     Я отшутился.  Она сказала,  что знает, сколько. Я  сказал,  что  сейчас
обижусь. Она отступилась. Я стал рассказывать ей про шумеров.

     Она уехала.
     Мы  договорились, что я приеду в ноябре. В крайнем  случае, в  декабре.
Обязательно.
     Она спросила, чем я занимаюсь. Я объяснил.
     -У нас это было бы, наверное, трудно.
     - А иначе почему я торчу в этом городе.
     - Тебе не нравится здесь?
     - Я здесь живу.
     Знаешь, жить в городе и хаять его, это... непорядочно  что ли. Мы же не
ублюдки какие-нибудь. Так что лучше ничего не буду говорить.
     Она сказала: "Ты добился успеха".
     - Ну что ты, - сказал я. - Успех, это когда перспектива.
     Сейчас, сама  знаешь,  какое  время. Все крутятся. Никто  не знает, что
будет завтра. Какие уж тут перспективы.
     - А ты?
     - А я не думаю об этом. Себя не переживешь.
     - У тебя хорошая отговорка.
     - Не единственная.

     Она  уехала.  Я  едва  не  заскулил.  Возвращаться не хотелось,  и весь
оставшийся день я слонялся по паркам.
     А потом пришел домой и стал разбирать письма.







Previous Home Next