Previous Home Next
3
Сменщик его - дед.
В буквальном смысле: маленький, морщинистый, рыжий, с круглой блестящей
лысиной и шамкающий - почти гном из сказки. Литературный такой. Игнат
Матвеич. На дежурство он приходит с большой хозяйственной сумкой, где,
помимо всякого прочего, в том числе и одеяла, притаскивает толстенную Библию
дореволюционного издания, с ятями и оторванной обложкой, а нижний правый
угол, видимо, обгоревший и постепенно отшелушившийся, похож на обгрызанный
мышами. Нифонтов часто застает деда, сменяя, за чтением, и тоже как-то
литературно - в круглых допотопных окулярах на кончике остренького носа, то
и дело сползающие. И на ухо дед туговат, зато спится ему, наверно, спокойно,
думает с некоторой завистью студент, ничто не мешает - ни шум ветра, ни
погрохатывание кровли, ни дребезжание стекол в рамах.
Поднимал дед глаза только тогда, когда тень Нифонтова ложилась на
желтые, множество раз листанные страницы Священного Писания. И чтобы не быть
слишком уж неожиданным, хотя дед к его приходу обычно бывал в полном сборе и
готовности, Нифонтов всякий раз старался как-нибудь оповестить о своем
приходе - кашлянуть погромче, хлопнуть посильнее дверью или произвести еще
какой-нибудь сигнальный шум.
"Ага, явился, - приветствовал его дед хрипловатым, но вместе с тем
высоким, дребезжащим голосом и закрывал Писание, аккуратно переложив
страницы поздравительной открыткой, кажется первомайской. - Ну давай,
работай, надо!" - напутствовал сочувственно. И уходил, шаркая литературными
валенками или не менее литературными башмаками.
Некоторая фантастичность деда, видимо, и навевала праздному воображению
Нифонтова разные сюжеты, с ним связанные. В зависимости от настроения. А
поначалу тот просто показался ему лубочным старичком, Божьим одуванчиком - в
золотистом венчике вокруг бледно-розовой лысинки, в обнимку с Библией.
Собственно, таким он и оставался достаточно долго, пока однажды не потянул с
таинственным видом Нифонтова в левое крыло здания, в дальний угол за
лестницей на второй этаж, и там обнаружилась серебристая металлическая
бочка, кое-где заляпанная белой краской. "Вот", - кивнул дед, а потом еще и
похлопал бочку по звонкому боку, произведя некоторый шум. Ну и что? -
вопросительно уставился на него студент. А то, что они завтра с зятем
подъедут на машине, раненько, до зорьки, а студент пусть отворит ворота,
так, да? С директрисой, значит, дед договорился, все в порядке. Подъедут и
заберут. Для дачи бочка-то пригодится, как он, студент, думает?
А что тут было думать? Еще бы, не пригодится... Пригодится еще как! В
хорошем хозяйстве все пригодится, голосом деда в нем произносилось. И рано
утром, еще даже не рассвело по-настоящему, ворота отворил. Согласно
договоренности. Все честь по чести. Однако золотистость деда вдруг сразу
после этого поблекла, превратилась в золотушность, что ли. А в мелких
морщинках, сеточкой проступивших в лице, тонком голосе и бледной лысине,
объявилась хитроватость. Разумеется, дед не воровал (хотя почему, впрочем,
"разумеется"?), бочка наверняка была какая-нибудь списанная, ненужная, но и
дача, и бочка тем не менее плохо вязались с Библией и круглыми очками на
кончике золотушного носа. Дед-то, оказывается, не только о Боге думал, но
еще и дачевладельцем являлся, вот ведь как! Лукав был дедуля, ой, лукав! Не
прост был, ой, не прост!..
Впрочем, и это не сильно изменило отношение студента к деду. Бочку
благополучно увезли, а он продолжал деду симпатизировать, даже с
золотушностью и хитрецой. Нужно было лицезреть, как он читал эту свою Библию
- медленно ведя бледным рыжим пальцем с крепким костистым ногтем и мусоля
слова тонкими губами. И ходил похоже- словно ощупывая землю ногами.
Медленно. В этом стремительно несущемся куда-то мире дед уже никуда не
торопился.
Где-то здесь пролегала грань, которую никак не удавалось перейти
Нифонтову, - отделявшая условного, литературного деда от реального Василия
Матвеича, рыжеватенького старикана, его сменщика. Кто знает, может, и не
перейти ему этой грани, не поведай Лукинична, кормилица, что дед,
оказывается, не за лишним рублем погнался, устроившись сюда сторожем.
Вернее, за рублем, но, естественно, не лишним - какая у него пенсия! - и не
для себя, а для дочери своей, которая ему опять же не родная, а падчерица...
И потом, ночуя здесь, он как бы облегчал дочери и ее семье жилищно-бытовые
условия.
Столько тут возникало углов, что снова выходил сюжет - литературный,
хотя литература на литературу, как ни странно, давали в итоге жизнь. Студент
с наивным недоверием следил.
После смерти жены деда, то есть собственной матери, падчерица тому уже
жить спокойно не давала. Семья, муж, дочки, квартирка крохотная - кто
лишний? Разумеется, дед. Пенсия тоже маленькая, к внучкам его вместо няньки
не пристегнешь, на что он, спрашивается? Летом его, впрочем, можно было
сплавить на дачу, он там все своими руками - землица, грядки, да и
постолярничать мастер, а как снова в город - опять ни к чему, лишний. Года
три назад он, оказывается, в две смены работал, дневал и ночевал в детском
саду - как дома. Даже раскладушку притащил с матрацем. А потом здоровьишко
сильно барахлить стало, вроде и не особенная нагрузка, а все равно не дома,
вот и перешел на одну.
Лукинична тяжело вздыхала, жалея и деда и всех их - и мужа своего, и
соскребывавшего со сковородки вкусную макаронную корочку Нифонтова. Всех. А
падчерица у деда, судя по рассказу Лукиничны, была крутая, тогда как он, по
ее же свидетельству, к ней со всей душой, сам говорил, что - как родную.
Однажды дед позвонил ему домой, единственный, кажется, раз, очень рано,
и вдобавок в субботу, когда у студента была редкая возможность выспаться, и
каким-то не своим, слезно-заискивающим голосом попросил выйти вместо него в
суточное. "Дочь, понимаешь, у меня умерла, такое дело..." - и смолк, исчез в
темном шебуршении трубки, в глухоте пространства. Нифонтов дежурил целую
неделю подряд, и к концу ее голова покруживалась от недосыпа. Вечером же,
довольно поздно, хотя он еще не закрывался, вдруг хлопнула парадная дверь и
- шарк, шарк - появился дед. Поставил свой объемистый баул на пол, сунул,
чего раньше не делал, Нифонтову сухую узкую ладонь. "Здоров?" - словно
упрекнул.
Нифонтов-то был здоров, что ему сделается? А вот с дедом явно было
неладно: тот словно усох за неделю, еще меньше и невесомей стал. Плюхнулся
на стул и застыл, словно забыл, зачем пришел, и про Нифонтова тоже.
Очнувшись, мельком оглядел студента, тоже застывшего рядом, может,
удивившись, что тот еще не ушел. Да, вздохнул, кто бы мог подумать? Крепкая
женщина была, и вот так... Воспаление легких. Детишки остались. И что
теперь? Золотистый венчик на голове заколыхался, задвигался, сотрясаясь. И я
перед ней виноват, понимаешь. Обижался на нее, ругались, бывало, ох
ругались! Грех тяжкий. Даже проститься не успел...
"Вы-то в чем виноваты?" - Нифонтов строго спросил.
Нет, пусть он не говорит ничего, все они виноваты, кто больше, кто
меньше - Бог рассудит, - с неожиданной страстью выговорил дед, махнул слабо
рукой. И, не дожидаясь, когда студент уйдет, словно снова о нем позабыв,
стал вытаскивать неловко, цепляя за края, пожелтелую свою Библию,
переложенную старой поздравительной открыткой. Уходя, Нифонтов как будто
видел: дед в кухонном предбанничке одиноко тыкается взглядом в древние
строки, шевелит бледными тонкими губами...
В чем дед виноват и в чем они все?
И нет ничего нового под луной, так, кажется, было написано.
Previous Home Next