Previous Home Next
СВЯЗИТЕЛЬ
Как-то тревожно становится иногда после очередного его звонка. Или
открытки. "Привет! Я в Михайловском. Унылая пора, очей очарованье... Бродим
под ручку с Александром Сергеевичем. В ресторации кормят сытно и недорого,
но не очень вкусно. В лесу свинушки и опята. Ветер взбивает пыль не
проселке. Вдруг замечаю, что не помню, в каком я веке. Обнимаю. П.".
Телефонные звонки его так же неожиданны, как и открытки, и раздаются из
самых подчас неожиданных мест. Однажды он позвонил из Соликамска (что его
туда занесло?), в другой раз - из какой-то неведомой Кок-Чульи, которой ни
на карте, ни в справочнике не отыскать, но он никогда ничего не объясняет, а
привычно засыпает традиционными вопросами, как если бы звонил не из Чурека
или со станции Константиновская, а из дома или телефонного автомата на
другом конце Москвы.
Вполне формальные вопросы: как жизнь? что нового? На них можно отвечать
коротко и также формально, или даже вообще не отвечать. Ну что ему, в конце
концов, наше новое, если он и старого-то не знает, да и не вдаваться же по
телефону в подробности, тем более если звонок из другого города и в трубке
писк, треск, вклинивающиеся голоса и еще что-нибудь в этом роде. Не
рассказывать же о том, что Соня поссорилась с матерью, и та теперь редко у
них бывает, а Тим уже две недели как хромает, растянув сухожилия, и очень по
этому поводу расстраивается, потому что не сможет участвовать в футбольном
чемпионате... Да и нужно ли это П., все эти скучные, ничего для него не
значащие подробности (да и кому нужно)?
Да, но для чего-то и почему-то он все-таки звонит и шлет эти свои
открытки с видами какой-нибудь достопримечательности, с несколькими краткими
и полуироничными фразами. Если бы совсем ему было не нужно, то, наверно, не
звонил бы и не слал, с такой поразительной, странной регулярностью - это уж
точно. Значит, надо ему.
Нас всех уже давно разнесло в разные стороны, и если встречаемся
теперь, то крайне редко и большей частью случайно, где-нибудь в метро,
проезжая мимо на эскалаторе (кто вниз, кто вверх), почему-то это чаще
происходит именно в метро и именно на эскалаторе (символ!), когда стоишь и
внимательно вглядываешься в лица, медленно скользящие в противоположную
сторону.
И вдруг замечаешь...
Изумившись от неожиданности, неуверенно машешь рукой (не обознался
ли?), а, может, издаешь диковатый звук - то ли имя, то ли индейский клич
(имя можно от внезапности и запамятовать, не вспомнить сразу), и потом,
полуобернувшись, еще некоторое время смотреть вслед, еще раз махнуть, как бы
на прощание.
И опять годами не видеться и не встречаться.
Наверно, это не правильно, ведь можно бы и позвонить время от времени,
кое-чьи телефоны еще сохранились, и не у всех они изменились, и вовсе не
обязательно потеряна записная книжка, но почему-то не звонишь и тебе не
звонят. Впрочем, понятно, у всех семьи, заботы, дети, служба, проблемы,
новый круг знакомых и приятелей, хотя чем дальше, тем меньше - чтобы
настоящих, жизнь нарастает кругами, как годичные кольца на дереве, и веток
прибавляется.
Одним словом, не до того и вообще неизвестно до чего, если, возвращаясь
из конторы, бездумно утыкаешься в экран "ящика", или долго, сладострастно
ужинаешь и пьешь в немыслимых количествах чай, вдыхая парок и отфыркиваясь,
приохивая, причмокивая, - заливаешь что-то в себе, дрожащее и трепещущее,
странную пустоту. Или нежишься на диване с газеткой (могу я спокойно
почитать? имею я право?), которая в конце концов опадает на лицо, прикрывая
его, или шурша соскальзывает на пол, а дальше непонятно что - тяжелая
муторная дымка полуяви-полудремы, узкая кромка полузабытья, усталость еще
больше, еще душней.
Действительно, зачем еще кому-то звонить, если даже для самых близких
не хватает ни сил, ни времени, не то что книжку почитать или в кино сходить,
если на самого себя не остается, и только одно паскудноватое, но напористое
чувство - только б оставили в покое...
Все в общем-то жили в одном городе (а может, кто-то и не жил, пойди
узнай, уехал куда-нибудь, завербовавшись, или что менее вероятно, но тоже
вполне возможно, в загранку, или даже совсем, навсегда, как бы исчезнув из
мира, а то и по-настоящему умерев), но все равно что в разных измерениях, в
параллельных, почти нигде не пересекающихся плоскостях.
Все как-то незаметно постепенно отпадали - по одиночке или целыми
пластами, исчезали из виду, перейдя на другую работу или переехав в другой
дом, в другой район, женившись или выйдя замуж, засев за роман, заведя
собаку или затеяв многотрудное строительство дачи...
Отпадали или выпадали, словно поменяв не квартиру, а жизнь,
разбредались, и никто не делал никаких попыток вернуть прежнее, а если и
делали, то все равно получалось не прежнее, а нечто совсем другое, особое.
Сколько сердечных дружб и душевных знакомств сгинуло в никуда, растаяло, как
весенний снег, - как бы само собой, без всяких обид, разрывов, объяснений,
словно было в порядке вещей, а значит, так и должно было происходить.
И ведь ничего, привыкали. Правда, ощущение некоторой пустоты иногда
оставалось, даже довольно долго, но потом все равно заполнялось, зарастало -
не смертельно, короче. Людей не было. Верней, они были, и даже очень много,
но почему-то не тех, кто был нужен. Те, кто нужен, тоже, впрочем, были, но
неведомо где и не подавая о себе никаких знаков.
Однако даже при этом отсутствии-присутствии, даже при "что им всем от
меня надо?" и соскальзывающей с лица газеты, так, в сущности, и
непрочитанной (ни сегодня, ни завтра, ни тем более послезавтра: сделал бы
хоть что-нибудь по дому, лампочку бы поменял в коридоре, уже дня три как
перегоревшую, ребенку бы книжку почитал, чем валяться на диване, - имею я
право?), вот при всем этом возникало совсем уж никчемное, неизвестно откуда
взявшееся чувство одиночества, глухое до тоски.
Странное, право, чувство. Ладно бы, действительно отшельник на столпе,
забытый всеми и сам от всех отъединившийся, или потребность быть среди
людей, у некоторых переходящая в патологию, в мельтешение многих-многих
вокруг, иллюзия общения или даже близости. Так ведь нет, и даже интереса к
ним нет, как в юности, и даже ощущение избыточности, необязательности всех
этих многочисленных контактов и пересечений - откуда ж одиночество?
Да разве ж не было оно желанным (если не одиночество, то уединение) -
чтоб на диване, прикрывшись от света газетой, слыша, как однотонно тикают
часы, - ну что еще надо человеку? Покой и воля... И раздражение при
необходимости общаться, говорить и выслушивать слова, слова, слова, ничего,
по сути, не значащие, а лишь маскирующие всеобщую взаимную отчужденность и
безразличие.
У каждого было свое, где-то там, в его измерении, на его диване, с его
детьми, женой, тещей или родителями, братьями и сестрами, службой и дачей, и
даже, вероятно, той же газетой (скорей всего, "Известиями", скорей всего,
так и непрочитанной), и никто никому не был нужен, никто никому не должен,
никто никому не звонил и не интересовался.
Впрочем, иногда случалось, что и звонили. Однажды, например, позвонил
давний институтский приятель, серьезный человек, который вдруг захотел
увидеться, поговорить, но так чтоб без дураков, чтоб - о самом главном,
потому что людей вокруг много, а поговорить не с кем. Только так, по
максимуму, а если нет, то лучше не стоит.
Такое условие.
Можно было позавидовать: у него еще были силы для максимума. И потом,
что за условия? Ему, положим, нужно или хочется, а мне не очень. Мне, может,
хочется, чтобы меня не трогали и на диван мой не посягали. Уже вышли из
возраста, когда истину ищут и мучаются, не находя - ни в книжках, ни в
женщинах, ни в вине, ни даже в религии. Так что пытать друг друга, каково
веруеши, по меньшей мере, нелепо и слишком литературно. Не надо ни у кого
ничего пытать, а тем более ставить условия. Как-то по-детски получается.
Ща-а-ас тебе возьмут и скажут!
Не скажут. Потому что давно никто ничего не ищет, а только думает о
своем диване.
А вот П. просто звонил или присылал ни к чему не обязывающую открытку с
березкой или храмом, или с заснеженными елями, или с хохломской матрешкой,
или еще с чем-нибудь, привлекательным и романтическим. И звонил
необременительно, раз в два-три месяца, ничего не требовал и никаких условий
не ставил. Правда, в конце легкого, непринужденного разговора он всегда
сетовал, что редко видимся и надо бы, непременно надо встретиться, не
откладывая, да вот хотя бы в этот ближайший уик-энд, он сам позвонит, потому
что его трудно поймать, в пятницу позвонит или в субботу утром - и пропадал
надолго, на месяц и больше, а потом вдруг открытка или звонок, вновь
предложение встретиться и вновь...
Вероятно, это была форма прощания, формула, е г о формула вежливости,
которая всех в общем-то устраивала.
Это раньше можно было обидеться: обещал позвонить... Или даже серьезно
планировать встречу, за бутылкой сбегать в магазин - человек прийдет, старый
приятель, как же иначе? А теперь "надо встретиться" после стольких невстреч,
понятно, ничего особенного не означало, кроме его к нам симпатии и взаимного
влечения, или простой констатации, что мы можем встретиться, нам ничего не
стоит, и возможность есть (не говоря уж о желании), но этим вполне допустимо
и ограничиться. Совместно осознать эту возможность, оценить - больше ничего.
Достаточно. В момент совершения ритуала мы уже почти что встретились. Ритуал
он и есть ритуал.
Признаться, было приятно, что он звонит и шлет открытки, друг семьи,
просто друг, к нам привязанный, интересующийся, как у нас дела и время от
времени напоминающий о себе, что тоже свидетельствует. Приятно, когда
человек о тебе помнит, может, даже думает иногда, и особенно, что -
бескорыстно, ибо ничего ему от тебя не надо, конкретного, и звонит не по
делу, а просто так.
Большая редкость!
Потом стало известно, что звонит он и шлет открытки не только нам, а
очень многим, и так же, как и нам, предлагает встретиться или обещает прийти
в гости, и - исчезает. Такая вот милая, безобидная и вполне простительная
странность (а не странен кто ж?).
Он словно проверял, все ли, кого знал, на месте. И действовал гораздо
более умно и тонко, нежели тот старый институтский приятель с его
максималистским условием. Он просто спрашивал "что нового?" или "как дела?",
и на эту достаточно формальную прелюдию так или иначе все равно отвечали,
кратко или вдруг распространяясь очень даже подробно, словно обрадовавшись
собеседнику, впадая чуть ли не в исповедальность, в странную, почти
неудержимую, неистовую отчасти искренность.
Да, он находил ключик - то ли тембром голоса, мягко-открытого, как бы
полностью к тебе обращенного, то ли неторопливой, всеприемлющей и ничего не
судящей вопросительностью. Всепониманием. Он все легко понимал и на все
легко откликался, внезапно разражаясь взрывом веселого хохота, если слышал
что-то смешное, или всерьез сокрушаясь, если возникал повод.
Его звонки становились чем-то похожим на "телефон доверия", когда на
него внезапно обрушивалась, подобно подмытой скале, вся междузвонковая жизнь
абонента, все, что его мучило, радовало или заботило. Бог его знает, как он
к этому относился. Может, сидел там, на другом конце провода, на табуретке
или в ванне (как одна знакомая, которая звонила исключительно сидя в
наполненной ванне, в будузанной пене, голая, о чем и сообщала всем с
кокетливым смешком) и тоскливо морщился от всех этих падающих на него
обстоятельств чужой жизни, или, отстранив трубку, попивал чаек, лишь изредка
приближая к губам и произнося что-нибудь вроде "да что ты говоришь!", "надо
же!" или более нейтральное "гм", "угу" и что-нибудь в том же роде...
Или ему это нравилось? Может, он хотел, чтобы на него обрушивали. Для
чего-то ему нужно было. Вот это-то и тревожило одно время - для чего?
Собеседника несет, он торопится, выбрасывает одно за другим слова - туда, в
смутно маячущее белесое пятно, в скрытое лицо П., как бы растворенное в его
голосе. Ты слышишь? Да-да, он слушает, он тут, какие-то помехи, повтори, что
ты сказал, очень плохо слышно, черт знает что с этим проклятым телефоном, не
поймешь, перезвони, пожалуйста...
А впрочем, было и было. Никак это никому не мешало и ничем не портило.
Напротив, его звонки и открытки, если вдуматься, были поддержкой, своего
рода свидетельством, что жизнь не истекает в пустоту, не проваливается в
разрывы, а все-таки сохраняет некоторое единство и цель-ность, раз он не
исчезал совсем, соединяя то, прежнее, давнее с нынешним. Просто - соединяя.
Мне кажется, я понял, откуда эта странная радость, когда обнаруживаешь
в почтовом ящике его открытку (с новогодним поздравлением или просто), либо
слышишь знакомый голос в трубке. Да, кажется, понял: те разные измерения,
куда безвозвратно утягивались наши навсегда отдельные, распавшиеся жизни и
души, вдруг смыкались в одно, общее, - благодаря П.
Может быть, это и есть ответ на вопрос: зачем? Зачем ему этот нелегкий
труд обзваниванья. Вопрос, выдающий нашу непоправимую испорченность.
Обязательно - зачем, обязательно - для чего, как будто нельзя - просто.
Он ведь действительно мог просто, не отдавая себе отчета. Не из
корысти, а из потребности, да, своей глубоко личной, бессознательной
потребности: он для себя самого тоже в о с с т а н а в л и в а л, собирал
воедино расползающиеся части, совмещая измерения.
Приобщаясь к чужим жизням, П. как бы перепроверял свою - все ли в
порядке? Он сравнивал, потому что известно - все познается в сравнении.
Бессознательная жизнь - как бы вовсе не жизнь, а чтобы сознавать, надо опять
же с чем-то сравнивать. Он таким образом удерживался. Держался. И нас тоже
удерживал.
Спасал, если угодно.
Но все равно он был самоотверженным человеком. Другой бы наверняка
обиделся: почему я звоню и пишу, а мне нет. Мы все гордые: что, нам больше
других нужно? В том-то и дело, что связь действительно была односторонняя,
ему самому редко кто звонил. То ли привыкли, что звонит именно он,
избаловались, то ли от лености - покрутить телефонный диск, занятости или
какой-то внутренней инертности, когда все - неохота. И без того достаточно,
даже сверх, - вожделеющий взгляд в сторону дивана.
Так, между прочим, многое и прерывалось.
А он звонил. Писал. Крутил телефонный диск.
Не гордый.
И мы получали подтверждение, что существуем, существуем даже и друг для
друга, и не в какой-то иной жизни, а в той же самой, что мы все еще здесь,
поблизости, не совсем затерялись.
Нетрудно предположить, что нередко вместо радости и привета он встречал
раздражение и настороженность (чего надо?), а то и открытую неприязнь (не
дает отпасть или выпасть, уйти окончательно в другой пласт, сбросить старую
кожу и жить якобы совсем иным, с другим лицом и другой женой - какой тут
привет?). Но он, надо отдать ему должное, твердо держался и был как бы
немного юродивый, отчего ему в конце концов и прощали.
Он был с в я з и т е л ь - такое странное всплыло слово, когда я думал
о нем. Не связной (что-то армейское) и не связыватель (как если бы руки), а
именно с в я з и т е л ь.
Мы так все привыкли к нему за многие годы, что были почти уверены - так
будет всегда. Он сам нас приучил, став неотъемлемой частью жизни каждого,
так что даже все домашние знали про него, про этого невидимку, и говорили,
подзывая к телефону, снисходительно и чуть-чуть с насмешкой: иди, это П.
И вот, после долгих лет присутствия в нашей жизни - он исчез. Исчез
по-настоящему, потому что когда спохватились, оказалось, что никто толком не
знает ни его адреса, ни телефона. Кто-то говорил, что он умер (вроде в
больнице), но никто точно ничего не знал.
Да и почему он должен был вдруг умереть, никогда вроде на здоровье не
жаловался? Скорей всего, то был все-таки слух, а на самом деле, что гораздо
вероятней, куда-нибудь уехал - он любил путешествовать, или даже за границу,
что почти равносильно смерти.
Почему вот только не позвонил, не сказал, не написал?..
С его исчезновением в нашей жизни стало отчетливо не хватать, очень
важного, какая-то вдруг открылась пустота, огромная и засасывающая.
Как бы, впрочем, ни было, мы все ждем от него открытки - хоть откуда,
из Сингапура или далекой Австралии, из штата Массачусетс или Нижнего
Назарета, с Сахалина или с Земли Франца Иосифа... Или непрерывного звонка
откуда-нибудь из Филадельфии или Глазго.
Почему-то кажется, что он обязательно объявится, не может же он так
просто нас бросить! Обязательно объявится, и все сразу снова станет на свои
места.
Мы ждем его, и, если возможно, пусть услышит: он нам нужен!..
Previous Home Next