Previous Home Next


1

     Кажется, той зимой было очень много снега. Снег, снег, снег, искрящийся
на  солнце,  переливающийся   всеми   цветами  радуги,   миллиарды   сияющих
жемчужинок,  а  в  сумерках синеватый, расчерченный  таинственными тенями от
застывших под его тяжестью  деревьев... Еще  помнится  его  лицо, удлиненное
небольшой, темной с проседью бородкой, заиндевевшей на  морозе, густые брови
и глаза - улыбающиеся.
     Тут воспоминание как бы раздваивается: то - снежное, раскрасневшееся от
бега и  мороза лицо, и оно же на фотографии - вдохновенно-задумчивое, с чуть
прищуренными глазами, словно устремленное куда-то вдаль. Из какой-то книги.
     Писатель.
     Мало  я   видел  потом  людей,  которые  бы   так  легко   и   искренне
воспламенялись;  столько в  нем  было энергии, что он  мгновенно  вспыхивал,
воодушевлялся,  ему  хотелось  излиться,  выплеснуться,  и  любого   повода,
кажется,  было  достаточно.  Он  сразу  начинал ходить,  размахивать руками.
Говорил горячо, словно убеждал кого-то.  И все вокруг невольно  поддавались,
воодушевлялись тоже,  возникало  как  бы некое единство,  атмосфера, воздух,
вернее,  поток  - общий,  но нечто,  исходившее от  Писателя,  доминировало,
омывало все прочие ручейки, втягивало их за собой  в крутую глубокую воронку
-  сливаясь  с  ними,  но  не  смешиваясь...  И  потому,  наверно,  из  всех
запоминался только он один, Писатель.
     Как-то вечером, теплым-летним, сидели на  веранде, напившись чаю, и  он
включил,  нет, завел, крутя ручку, старинный, похожий на комод, граммофон, -
я только  потом понял, что  это  такое, когда  оттуда, изнутри зашевелились,
зашелестели звуки.
     "Знаешь, что это за музыка?"
     А звуки уже набирали силу,  шли волной, вздымались - из потрескиванья и
шипенья, откуда-то издалека, -  будто не граммофон, а  фантастическая машина
времени доносила их - бурные и торжествующие.
     Красивый, статный, похожий то ли на Дон-Кихота, то ли еще на кого-то из
сокровищницы  литературы, он шагал по веранде, сотрясая половицы, волнуясь и
взмахивая рукой в такт, словно дирижируя.
     "Неужели не узнал? Это же "Марсельеза", великая "Марсельеза" - сам же и
отвечал,  и  ликовал,  как  ребенок,  забыв   удивляться   моему   вопиющему
невежеству: великодушно отпускал грех.
     Минут же двадцать  до того, еще не допили чай, он, казавшийся выше всех
за столом - так, впрочем, и было, хотя сын догонял, да и я, гость и приятель
сына, тоже  тянулся,  -  как  же горячо говорил  он  о  "Двух  гусарах" Льва
Толстого  - "удивительная, совершенно  пушкинская вещь!  Не похожий на  себя
Толстой!".  И  прощал ответную  неопределенность  мычания.  Пропускал  мимо,
доверяя авансом.  И  я, признательный, почти готов  уже  был  отличить "Двух
гусаров" от киношедевра "Гусарская баллада".
     То ли потому, что я н е з н а л, то ли потому, что он был т а к о й, то
ли потому, что  большой дачный  дом стоял в окружении высоченных разлапистых
елей и струящихся в вышину берез, да еще  тишина гнездилась  в нем, несмотря
на  бравурную,  победную  мелодию,  - чудилась здесь,  в  этом крепко сбитом
бревенчатом доме, в  его хозяине, в  воздухе,  напоенном вечерним травяным и
хвойным ароматом, какая-то неведомая полнота, завершенность.
     Так все  здесь плотно было  пригнано одно  к  другому  -  "Марсельеза",
старинный граммофон  с  поблескивающим  медным (или  каким?)  рупором,  "Два
гусара", чашки на столе, темнеющий лес. Так все ладно ложилось к его высокой
статной  фигуре  в  черном  свитере,  к  седеющей голове и  бороде.  Как  бы
приобщалось к его благородству.
     Это  уже потом, спустя  годы, я  пытался определить, что  же там  такое
было,  а  тогда  - и  в  тот  летний вечер, и в  другой,  зимний, январский,
рождественский - просто ходил очарованный, смешно, наверно, таращил глаза на
Писателя, не  умея скрыть своего  восхищения, и тот, словно  чувствуя, часто
обращался именно ко мне.
     Выделял. Отличал.  Или  казалось,  что выделял. В той п  о л н  о  т  е
немудрено было и разнежиться.
     Чем-то  стародавним,  забытым  дышал  этот  дом  с  огромным  роялем  в
гостиной, с  граммофоном на  веранде, двери  которой выходили прямо в лес, с
картинами - акварель и  масло - на стенах  (его, Писателя, картинами, потому
что  он  и  это  умел),  с  книгами  в  кабинете  и тяжелым, тоже  старинным
письменным столом. Как будто все здесь было от века, и, может  быть, даже не
нынешнего,  чудом  уцелевшее  - не  дача,  а  дворянская усадьба.  Как будто
Тургенев или кто там все это написал - и дом, и  лес, и баньку  (нет, баньку
не  Тургенев) в самой глубине участка, и маленькую речушку, настоящую, сразу
подле забора, возле деревянных мостков с перильцами по одну сторону.
     Это  все  тоже  принадлежало  литературе,  как  и  хозяин  -  Писатель,
Художник, и, может быть, Музыкант,  хотя я  ни разу не видел  его за роялем.
Обычно музицировала его дочь -  тоненькая, застенчивая, с  большими  темными
глазами в поллица,  -  заслонясь от зрителей густой копной волос, касавшихся
клавиш. И  невозможно  было не увлечься  - так много сразу  входило здесь  в
тебя,  переполняло,  жгло внутри:  выразить, отдать,  слиться с  этим миром,
такое щедрое сильное чувство...
     Мисюсь, где ты?..




Previous Home Next