Previous Home Next
Глава 13. Академик
Прямой, широкий и светлый бывший Ленинский, а ныне уже кто его разберет
какой, проспект пронизывал Москву, как стрела. По обеим сторонам его
тянулись многоэтажные сталинской постройки дома, иногда запущенные, частью
заново отремонтированные и массивными бельэтажами своих отштукатуренных
балконов напоминавшие о прошедших временах, когда все в государстве было
массивным, централизованным и упорядоченным.
Когда-то, Бог ты мой, было это все или не было, ранним прохладным утром
из глубоких подъездов этих домов выходили молодые курсанты с голубоватыми
погонами и иезуитским взглядом, обрюзгшие генералы в грязно-зеленоватых
мундирах, украшенных орденскими планками и погонами, их полные жены в
вычурных платьях, профессора в черных пиджаках и подрастающие
нигилисты-шестидесятники, долговязые, худые и прожорливые, вечно жующие
бутерброды и читающие "Новый мир". За высокопоставленными советскими
специалистами и военначальниками подкатывали "Чайки" и "Волги", жители
рангом поменьше спешили к метро или толкались, пытаясь пробиться сквозь
толпу к подножкам утренних, промытых троллейбусов, снующих как жуки взад и
впред по проспекту мимо прохладных, тенистых витрин магазинов Гастроном с
рядами белых бутылок из-под кефира, фальшивыми гипсовыми сырами и связками
колбас.
Все это было в далеком прошлом. Тени бывших высокопоставленных
обитателей домов сталинской постройки тускнели, из темных подъездов со
стойким запахом кошачьей мочи бочком выходили старухи, одетые в обшарпанные
старые пальто и закутанные в подобие меховых платков, ковыряли палками снег
и, щурясь, смотрели вверх на яркое зимнее солнце. Уже давно не подъезжали к
подъездам "Чайки" и "Волги", а по площади Гагарина носились мерседесы и
джипы, набитые странными типами, напоминающими гибрид первых секретарей
райкомов с лидерами сицилийской мафии.
Проспект катился от Каменного моста мимо знаменитого серого дома
правительства, казалось, еще хранящего память о ночных вызовах в Кремль и
драмах, разыгрывавшихся в его стенах, мимо широкой бывшей Октябрьской
площади, Первой Градской больницы и площади Гагарина с металлической
иглой-шпилем, на юг, оставляя в стороне Нескучный сад и старый особняк
Президиума Академии наук, корпуса академических институтов, гордую неоновую
надпись "Атом на службе социализма" и магазин "Изотопы". Проспект уходил все
дальше и дальше, минуя справа шпиль университета и, наконец, сливаясь с
перелесками и новостройками у самой окружной дороги.
Академик вошел в свой кабинет и посмотрел в окно на сосны, покрытые
белоснежными сугробами, голубое прояснившееся небо, соседний корпус,
проглядывающий сквозь сосновую рощицу, наполовину заваленные снегом фонари,
стоящие по сторонам пешеходной дорожки. Лучи солнца били в длинные стеллажи
с книгами, освещали горы бумаг, лежащих на столе, пузырьки, колбы, пробирки
с порошками и нагромождение блестящих кристаллов.
Настроение у него было хорошее, всего вчера наконец удался
замечательный и давно задуманный эксперимент. Результат оказался
неожиданным, и разрозненные факты постепенно начинали складываться в
цепочку, стройную, изящную последовательность логических выводов и расчетов.
Он вспомнил свою молодость, Ленинград, ставший теперь снова
Санкт-Петербургом, великих лысоватых столпов науки и учителей в черных
костюмах, измазанных мелом, деревянные лакированные кафедры, столы, покрытые
зеленым сукном, бумаги, серый простор Невы и чуть сладковатый запах старого
дерева. Свежесть, золотой век науки, только что создавшей квантовую механику
и атомную бомбу. Какие люди ходили по этим коридорам и читали им лекции!
Гиганты, непонятно каким образом пережившие революцию, голод и террор,
рафинированные интеллигенты, с безукоризненно чистым, дореволюционным
русским языком, с широчайшим кругозором, профессионалы, дотошные и цепкие,
преданные своей профессии, мелкие осколки старой элитарной России. Они несли
свои знания и потенциал им, молодым, следующему поколению, сами постепенно
уходя в небытие и вымирая один за другим.
Парадоксально, расцвет науки приходился на годы жесточайшего террора,
колоссальных лишений народа и чисток интеллигентов. Россия, эта удивительная
страна. Какой же потенциал был ею накоплен, если смогла она пережить такое и
все равно быть родиной колоссальных научных идей и открытий. Кто это сказал?
Страна, как мать, пожирающая своих детей.
Академик с грустью вспомнил, как великие старики уходили в прошлое и
все как-то мельчало. В течение нескольких десятилетий на его глазах куда-то
исчезала та одухотворенная атмосфера творчества, все меньше оставалось рядом
людей большого масштаба, все больше становилось безликих, серых, помятых и
ограниченных полуученых-получиновников, стремящихся урвать побольше благ,
получить власть и доступ к иностранным командировкам, завидующих и
устраивающих подлости, сидящих на партийных собраниях...
Академиком он стал сравнительно недавно, когда порядки в Академии
изменились и политические игры уже не играли решающей роли. Да он и вправду
не был типичным академиком -- на заседаниях не сидел, бегал с утра до ночи с
учениками, сам вытачивал детали на токарном и фрезерном станках, просиживал
допоздна в своей лаборатории, грешил литературой, пил водку и спал у
каких-то полузнакомых людей. Удивительное чувство откровения и суеверного
ужаса, возникавшего у него в душе в те моменты, когда приходилось
сталкиваться с чем-то новым, было для него целью жизни, жажда этого ощущения
засасывала и заставляла трудиться днями и ночами, забывая обо всем...
Академик поглядел в окно. Свежесть открывавшегося снежного пейзажа,
залитого ярким солнечным светом, голубые тени на снегу, напоминали, что
февраль уже на исходе и близится весна. Действительно, свет уже был какой-то
весенний. Вскоре на снегу появятся проталины, и вдоль дорожек потекут
небольшие ручейки, обнажающие прошлогоднюю жухлую траву и грязную землю. "А
все-таки, стоит жить!" -- подумал он. Вчерашние эксперименты сидели внутри,
он отгонял от себя мысль о предстоящей работе, как гурман, предвкушающий
изысканное блюдо, но результаты экспериментов то и дело прорывались наружу,
вызывая теплые волны радости и изумления.
Огромный академический институт в последнее время был каким-то
полупустым и запущенным. В актовом зале уже, казалось, никогда не будут
проводить некогда знаменитых семинаров, окна в нем заросли паутиной. В
туалете засорились сливные бачки, и дверь заколотили досками. Проходя мимо
академик инстинктивно прикрывал нос ладонью. Почти все толковые ребята
разбежались, кто подался за рубеж, а кто бросил невыгодную науку и
перепродает какую-то дрянь. Так проходит слава мира.
Институтом теперь заправляли непонятные личности. Серый, весь какой-то
выцветший, с кадыком на шее и туповатым взглядом сельского недоумка бывший
секретарь профкома сидел в дирекции и с умным видом ставил свою подпись на
многочисленных бумагах. Академик помнил его еще студентом, непонятно каким
образом попавшим в университет, видимо, для поддержания пропорционального
классового состава студентов. Он был редкой дубиной, заикался от страха на
экзаменах, жалко тряся своим худым кадыком, закатывал белки глаз и вызывал
одновременно жалость и отвращение. Спасали его происхождение, комсомольская
должность и активное участие в строительных отрядах, поездках в колхоз на
сельскохозяйственные работы и в общественных митингах. Ходили слухи, что он
был доверенным осведомителем КГБ, и студенты при его появлении переводили
разговор на другие темы, торопливо тушили сигареты и расходились по
комнатам.
Как-то раз серым апрельским утром академик увидел его раскрасневшимся,
с мегафоном, выстраивающим сотрудников в шеренги и руководящим раздачей
транспарантов. Он был одет в длинное кожаное темно-коричневое пальто и
почему-то так и хотелось нацепить ему на рукав черно-красную свастику и
послать сниматься в фильмах про становление фашизма в Германии.
За общественные заслуги деревенского комсорга взяли в аспирантуру.
Ходили слухи, что диссертацию за него писал Лева Шульхер, толковый теоретик,
сидящий на скромной должности в одном из отделов. Как бы то ни было, бывший
комсорг с грехом пополам защитился и постепенно полез вверх по служебной
лестнице. К счастью, в науке он никогда никому не мешал, видимо ввиду
полного непонимания происходящего, скромно сидел где-нибудь в сторонке, а
при встречах в коридоре вежливо здоровался и улыбался, тряся своим кадыком и
уводя в сторону немного дебиловатые глаза.
Он резко выдвинулся наверх тогда, когда жить в Академии наук стало
совсем плохо, зарплату сотрудникам платить перестали, и институт начал
стремительно пустеть. Директор уже давно ничем не руководил и начал собирать
вокруг дирекции доверенных холуев. Все это было смешно, даже анекдотично,
так как никакие повышения уже никого не могли прокормить и обычный слесарь
или кооператор из местного подсобного хозяйства зашибал во много раз больше
директора и всех его замов вместе взятых.
"Им бы коров пойти доить или трубы чинить", -- подумал академик. Но
каждый раз ему приходилось подписывать финансовые ведомости и заказы у
бывшего неудачливого студента. Последний теперь важно восседал в красном
кресле с лакированными подлокотниками и каждый раз противно щурился и
постукивал пальцами по столу.
-- Что-то вы опять не по форме отчет представляете, Григорий Семенович.
Я понимаю, вы академик, человек заслуженный, но надо же и с другими
считаться.
-- Да нет же, посмотрите Николай Игнатьевич, все правильно. Мне бы
подпись вашу получить, вы же понимаете, что это все сущие формальности,
особенно в теперешней ситуации.
-- Нет, не скажите! Существует установленный порядок, а ваш отдел
как-будто специально игнорирует инструкции. Это правильно, времена конечно
изменились, но тематика, которой занимается Институт, в будущем может
представлять и оборонное значение, так что прошу вас установленные порядки
соблюдать.
-- Николай Игнатьевич, давайте посмотрим правде в глаза. Вокруг такой
беспредел, все рушится, никаких правил уже давно нет. Мы предоставляем вам
не пустую бумажку, а серьезные результаты работы коллектива. Вы же знаете,
что наша группа одна из ведущих в Институте. Ну что вам стоит, помогите нам,
пожалуйста!
-- Извините, уважаемый, ваши заслуги всем известны, но сделать ничего
не могу. Вы как-то странно рассуждаете: порядка нет, законов нет. Потому и
нет, что их никто не соблюдает. Имеются инструкции от Президиума,
нормативные документы, ведомственные, так сказать, постановления. Я же не
лично против вас, я в смысле общего порядка, так сказать, препятствую.
Академик вздыхал. Ему было противно, но ничего сделать с бывшим
активистом он не мог. Тот как будто мстил за свою неполноценность, к тому же
явно недолюбливал представителей малого народа и старался сделать все от
него зависящее, чтобы отдел, руководимый академиком, получил поменьше фондов
и благ.
Это было особенно обидно, так как в отделе осталось всего несколько
толковых сотрудников, с которыми можно было работать, да и те с грустью
смотрели на сторону. Все мельчало и вырождалось. Только Володя, какой-то
нелепый и похожий на долговязого птенца, явно родившийся не в свое время,
заикаясь продолжал ставить все новые и новые эксперименты. Жена его была из
глухой провинции и, по-видимому, была настолько счастлива жизни в
однокомнатной квартирке на окраине Москвы, что не пилила его вечерами из-за
того, что муж приносит домой мало денег. Да и деревенские родственники
помогали то яичками, то свежим салом...
Академик снова задумался о странной и необъяснимой последовательности
исторических взлетов и падений. Казалось бы, в двадцатые годы обстановка в
стране была гораздо хуже, люди умирали от голода, но какие блестящие научные
школы зародились в то время! Усталость. Усталость общества, вот в чем дело.
Тогда в воздухе веяло свежим ветром, сейчас иллюзии утрачены. Эра идеалистов
и интеллектуалов закончена. Они уже сделали свои ракеты и ядерные
боеголовки. Наступает эпоха купли и продажи, куда выгоднее учиться
делопроизводству чем изучать законы всемирного тяготения.
Академик тяжело вздохнул. Он вспомнил, что серый недоумок с кадыком
вчера решил использовать институтского механика, чтобы что-то починить в
своем автомобиле. Как назло, понадобился он ему вчера, как раз в разгаре
идущих экспериментов. Володя с механиком заканчивали вытачивать детальки,
когда в мастерскую явился один из директорских пособников с брюзгливой
физиономией и синяками под глазами.
-- Кончай работать, Николай Игнатьевич зовет, -- приказал он с порога.
-- Щас, доточу деталь и пойду, -- лениво отозвался механик, которому
безумно надоели привередливые ученые, а левая работа сулила деньги и хорошее
отношение начальства.
-- Я сказал, бросай все и иди! Николай Игнатьевич ждать не будет!
Механик уже потянулся к кнопке, выключающей станок, но тут вмешался
Володя, разгоряченный азартом идущего эксперимента.
-- Никуда он не пойдет, пока работу не закончит! -- тонким голосом
крикнул он.
-- А ты, сопляк, какое право указывать имеешь? -- злобно огрызнулся
мужик. -- Скажу ,чтоб шел, и пойдет как миленький!
Кровь ударила Володе в голову.
-- Да идите вы на х.. -- крикнул он с надрывом и сам испугался
сказанного.
Мужик побелел от злости.
-- Ну ты об этом крупно пожалеешь, -- сказал он, повернулся и ушел.
Академик вздохнул. Ему предстояло объясняться с директором. И хотя тот
и был его старым знакомым еще с институтской скамьи, отношения у них были
сложные.
На столе у академика вдруг пронзительно зазвонил телефон. Он снял
трубку. Из нее несся сердитый крик директора. "Я твоего сосунка в порошок
сотру, уволю щенка, что он себе позволяет! Вы там совсем распустились,
думаешь, что ты академиком стал, так тебе и твоим бандитам все можно?" -- Из
трубки неслись еще какие-то угрозы. Академик понял, что расчетами сегодня
заняться не удастся и назревает крупный скандал. День был испорчен. Да и за
окном погода вдруг резко начала портиться, накатили серые свинцовые тучи,
солнце еще показывалось между ними, но ветер уже поднялся, и вершины сосен
раскачивались на ветру, а по дорожке начали виться небольшие снежные змейки
поземки...
У академика была старая привычка, которая немало помогала ему в плохие
времена. В такие минуты он садился за стол, закрывал глаза, клал руки на
голову и вспоминал о чем-нибудь хорошем. Ах, какие компании собирались у
него дома! Какие друзья, блестящие, талантливые, с гитарами, ставшие ныне
знаменитыми писатели и поэты, а девочки? Сизые клубы сигаретного дыма,
сверкающее шампанское в бокалах и разговоры, разговоры, планы, проекты,
замыслы. Сколько их было, маленьких и больших, и что бы они все делали без
этих дружеских сборищ, создававших оболочку, державшую их на плаву и
позволяющую отвлечься от омерзительной каждодневной реальности.
Где они сейчас? Некоторые уже умерли, других разметало по свету. И
Москва и Петербург были теперь практически пусты, и только тени прошлого
будоражили пустые улицы, знакомые до боли переулки и подъезды.
Недавно он впервые после многих лет заехал в любимый им квартал на
Петроградской стороне. На пустынной улице грохотал одинокий трамвай. Серый
дом с арками, в котором прошло его детство, все так же возвышался над
узенькой улицей. Мутные подтеки виднелись на штукатурке, тяжелая
поскрипывающая дверь подъезда громко хлопала, и грязные, рассыхающиеся окна
дребезжали при приближении трамвая. Пахло какой-то вонючей, кислой
похлебкой.
Он зашел в темный подъезд и поднялся по лестнице. Тусклый свет с трудом
пробивался сквозь узенькие готические своды окон, затянутые многолетней
паутиной. Все те же, до боли знакомые черные и бежевые, чуть облупленные
каменные плитки в прихожей второго этажа образовывали замысловатый узор, на
который он любил глазеть, пока мама, возясь с сетками, набитыми буханками
хлеба, луком и вермишелью, открывала тяжелую дверь позвякивающим ключом.
Теперь резная дубовая дверь их бывшей квартиры была выкрашена
грязно-коричневой краской. Около звонка краска была стерта от многолетних
прикосновений человеческих рук и обнажала застарелый темно-зеленый слой
штукатурки. Входная дверь скрипела точно как тогда, пятьдесят лет назад.
Дверь громко хлопала, и сумрачный подъезд наполнялся гулким эхом.
Он вспомнил, как отсюда, из этой двери уходил на фронт отец, в смешном
пенсне и длинной шинели и он с замиранием сердца смотрел, как его сутулая
спина исчезла из виду и только эхо шагов раздавалось еще с минуту. Он
никогда не вернулся назад, и никто так и не знает, в каком болоте под
Ленинградом его нашла смерть...
Это был город призраков. Поколение за поколением поднималось в нем и
безжалостно сметалось ревущим валом грядущих катастроф. Исчезли
дореволюционные девочки в белых передничках, их папы в сюртуках и мамы в
длинных платьях. Исчезли худые мальчики с удлиненными лицами и горящими
глазами, читавшие стихи. Исчезли революционные матросы и интеллигенты, за
которыми пришли ночью люди в кожаных пальто. Исчезли пионеры и пионерки в
галстуках и их родители, удушенные тупым блокадным голодом и бомбежками.
Мама, чудом уцелевшая, так и не смогла вернуться сюда жить, слишком тяжелы
были воспоминания о пережитом. Трупы, трупы, умершие, уничтоженные,
исчезнувшие, сложенные штабелями -- академику стало страшно. Он вглядывался
в темноту подъезда и видел сонм белых призрачных теней, колышущихся и
машущих руками. Заболело сердце.
Он вышел на улицу и зажмурился от яркого света. На трамвайной остановке
сидел пьяный в порванных брюках, забрызганных жидкой глиной. Он неподвижным
взглядом посмотрел на академика и рыгнул. Пьяный то выпрямлялся, то тут же
сползал в сторону. Тупое, красное, небритое лицо, казалось, ничего не
выражало.
Мимо пронеслась блестящая импортная машина с открытыми окнами, из
которой с грохотом доносилась блатная песня. В машине сидел совсем еще
молодой мальчик с наглым и бледным лицом, тронутым ярко проступающими
чертами порока. Что-то омерзительное, гадкое и нечистоплотное было во всем
этом.
Академик прислонился к подъезду и закурил. Он не курил уже давно, но
всегда носил с собой пачку "Беломора" на крайний случай. Едкий дым защипал в
горле, он с наслаждением вдохнул его и еще раз посмотрел на старый подъезд,
выщербленный асфальт. Вдруг он остро почувствовал, что больше никогда сюда
не вернется...
Успокоиться никак не удавалось. Какая-то тупая боль поднималась в
груди. Все смертельно надоело. Одинаковые, звериные и тупые бездари, идиоты,
во все времена заправляющие делами и вытаптывающие все светлые ростки. Вся
его жизнь прошла в борьбе с такими вот большими и маленькими вырожденцами,
год за годом, день за днем, все, что он делал, все, чего добивался, было
сделано вопреки им. Все, решительно все, начиная с поступления в
университет, куда его не брали из-за происхождения, и заканчивая написанием
статей.
Он вспомнил о Жоре, старом толстом весельчаке Жоре, любимце женщин,
заводиле их компаний и гениальном музыканте. Жора уехал из России уже больше
пятнадцати лет назад и прославился тем, что позвонил одному из своих
недругов в режимный институт по прямому телефону.
"Привет, -- радостно сказал Жора. -- Ты знаешь, здесь здорово. Ты ведь
думал о том, чтобы смотать удочки? Забудем старые счеты, я тебе помогу!"
В режимном институте сразу же поднялся шухер, и незадачливый абонент
был немедленно уволен, несмотря на безукоризненную репутацию и
многочисленные объяснительные записки и письма в КГБ.
Друзьям Жора из осторожности тогда не звонил. Зато теперь, с
наступлением свободы, он каждую неделю набирал номер академика и часами
трепался, вспоминая старое.
-- Чего ты сидишь, дурак? -- кричал Жора. -- Ты думаешь, они тебе
спасибо скажут? Ты так и будешь вкалывать, как папа Карло, до опупения. Ну
стал ты академиком, знаменитый, твою мать! Они Сахарова пощадили с его
звездами лауреатов? Ни хрена! Поезжай куда-нибудь, поработай год--другой,
посмотри мир. Ты же закиснешь там!
Академик обычно старался переменить тему разговора, но это ему не
всегда удавалось.
-- У меня такой друг молодости есть! -- продолжал фонтанировать Жора.
-- Это живая легенда, американская мечта! Он создал целую корпорацию, Фимка
Пусик, а каким голодранцем был, хуже нас с тобой. Он отличный парень, я у
него как-то был, ты не представляешь себе! Отгрохал огромное здание с окнами
из темного стекла, сортир мрамором и золотом сияет, все с иголочки! У него
домина с участком, тебе не снилось такое! Вот как надо жить. Кстати, он меня
спрашивал, не знаю ли я кого-нибудь с мозгами. Ему мозги нужны, это точно.
Он помогает людям. Слушай, поезжай к нему, поработаешь, у него свой академик
будет, а ты ходы в университеты за это время найдешь. Отличная идея, чем
тебе плохо? Место райское, климат изумительный, отдохнешь от своих кретинов.
Оборудуешь лабораторию, может какую идею продашь. Даже не сомневайся, я ему
позвоню сегодня же!
-- Ну куда же я поеду? -- отпирался академик. -- У меня ребята,
лаборатория, эксперименты идут.
Он гнал от себя эту мысль, хотя все чаще возвращался к этой идее.
Однажды на столе у академика зазвонил телефон.
-- Григорий, привет, это Ефим Пусик из Америки, -- голос был мягкий и
довольно приятный, с легким одесским акцентом. -- Слушай, мне тут Жорка про
тебя рассказал всякого. Ты имей в виду, я друзьям доверяю больше, чем себе,
-- в трубке раздался странный смешок. -- Если только захочешь или тебя там
прижмут, дай знать. Мне от тебя ничего не нужно, считай, что это
филантропия. У меня денег слишком много. Я хочу хорошим людям помочь. Понял?
Подумай. Я тебе выделю комнату, занимайся, чем хочешь, отдохнешь, годик
поживи, может, чего и получится интересное. Хочешь даже ребят твоих выпишем,
одного-двоих. Поживите спокойно, подумайте. Я ведь все понимаю. Ну пока,
значит имей в виду, если чего надумаешь -- звони.
В трубке раздался длинный гудок. Академик еще с минуту держал ее в
руке, прислушиваясь к шуршанию и далеким щелчкам, доносившимся из
космических глубин, и только затем повесил ее на место. "А, может, и правда
махнуть в Америку на годик, выписать туда пару ребят и поработать спокойно?"
-- мелькнула в голове мысль. Он отогнал ее в сторону, открыл тетрадь с
записями последних экспериментов и, раздраженно сопя, начал делать расчеты.
Previous Home Next