Previous Home Next
Глава 27. Сигнализация.
-- Олег этот, -- Ефим подозрительно смотрел мне в глаза. Лицо его было
красным, глаза возбужденно сверкали. -- Это ведь ты его сюда вызвал? Подлец,
очень гадкий, скрытный и нехороший человек.
-- Почему, Ефим? -- Я с испугом прислушивался к словам, произносимым
президентом, но практически не замечал их. Ничего более меня не
интересовало, и все происходящее казалось совершенно нереальным, будто
происходящим не со мной и в каком-то странном сне. Я думал о ней, и перед
глазами стояли каналы Венеции, в которых садилось солнце. Официанты ловко
зажигали свечки на столах, покрытых белоснежными скатертями. Пахло
свежевыпеченным хлебом и странное чувство раздвоенности не покидало меня.
-- Да ты сам посмотри, -- Ефим начал загибать пальцы. -- Я его отдал
академику, он подленько так начал ему льстить, подыгрывать. Ему надо было
скандалить, за проект болеть! Надо было пойти к Борису, к Лене, прямо
сказать: академик -- мудак, ни хера не соображает, дело стоит, дырки не
просверлены! -- Ефим торжествующе посмотрел на меня. -- А он? Чем он
занимался? С этим сумасшедшим жлобом водку пил, академику жопу лизал. Развел
политику, группировки какие-то. Кошмар, Бориса даже в комнату не пускали!
Это у вас в России было принято начальства бояться, свои партии создавать.
-- Ефим, ну что вы, он же помогал все установки автоматизировать, день
и ночь работал.
-- Листен, Листен, Листен! -- Ефим недовольно скривился. -- Он твоему
любимому академику только вред нанес. Врезал бы ему вовремя, у того глядишь
и мозги бы на место встали. А он со всем соглашался. А сейчас? Предать его
решил, ноги уносит, подлец!
-- Ефим, -- я перестал понимать, что происходит, перенесясь из
вечернего города, испещренного каналами и мостами на плоский американский
континент.-- Но вы же его сами перевели к Борису.
-- Ну и что? Перевел, да, а он сидел тихо, как мышка, ничего никому не
рассказывал, а теперь решил ноги уносить! Готовился, вид на жительство
получить пытался, анкетки на розыгрыш посылал! -- Ефим передернулся. -- И
тут, только я его придавить хотел, как он взял и уполз! Ловкий, подлец, как
рыба с крючка сорвалась! Вильнул хвостом и удрал, черт его возьми! --
Президент начал разочарованно покачивать головой как рыболов, упустивший
желанную, жирную добычу, уходящую в морские глубины.
-- Он случайно грин-кард выиграл, Ефим, это же лотерея.
-- Ничего случайно не бывает! -- Ефим взревел. -- Он как змея сидел
тихонько, почву готовил! А на вид такой интеллигентный! Удрал, как крыса с
тонущего корабля, на любимого академика ему насрать! И каков подлец, ты
знаешь, это его лучше всего характеризует, -- Ефим презрительно посмотрел на
меня. -- Взял, спиздил объектив, выдрал его прямо из установки и домой унес!
-- Какой объектив? -- Я ничего не понимал, потому что солнце уже
опустилось над Дворцом дожей. Голуби слетались к фонтану, туристы, освещая
площадь вспышками фотоаппаратов, пытались запечатлеть ускользающую в будущее
историю, и на высокой башне на площади Святого Марка били часы.
-- Я тебе расскажу какой! -- Ефим покраснел, и руки его затряслись от
негодования. -- Из установки, которую они с этим жлобом, с Гришей собирали.
И ведь, подлец, у меня разрешения спросил, говорит - Ефим, можно объектив
домой забрать, он от моего фотоаппарата. Что я ему мог ответить? Хрен с ним,
мы Минолту купим, подумаешь сотня долларов... Но мне принцип важен, как он
мог его из установки вынуть!
-- Ефим, но ведь это же его объектив! -- Я вдруг вспомнил, как пылающий
энергией Гриша требовал срочно вставить в установку объектив, и Олег
разобрал свой старенький, привезенный из Москвы фотоаппарат "Зенит".
-- Листен, Листен, ты что думаешь? -- президент зло сверкнул глазами, и
я решил больше не затрагивать эту болезненную тему. -- Да этот объектив мне
на хер не нужен! И установка эта никому не нужна! Дело в принципе! Ты пришел
на работу, ты работаешь, сделал установку. И вот решил сбежать, как ты
можешь систему разорять? Он, мерзавец, схватил, выкрутил его оттуда со
скрипом, скрежетом, положил в свою поганую сумочку и унес ноги! Это, ну с
чем тебе можно такое сравнить? -- Ефим задумался, неожиданно лицо его
приобрело вдохновленное выражение, и он начал излагать: -- Ты представь, ты
спаял плату, поставил в нее транзистор, а уходя, пришел, мол, идите вы все к
черту, схватил его и вырвал с мясом, так что в плате остались дырки и куски
проводов! -- Ефим задрожал от гнева и возмущения. -- С мясом, как живую
плоть! Разбирайтесь, мол, сами, а мне на вас на всех насрать. Нет, он
подлый, непорядочный человек. А академика я выгоню!
-- Ефим, у него же инфаркт будет!
-- Ну и хер с ним, пусть будет! А что я могу поделать, он меня
раздражает! -- Ефим раздраженно развел руками, фыркнул, повернулся и ушел. .
"Гондолы... -- подумал я, вспомнив о ней. -- Она сейчас ходит там, у
моста вздохов, пахнет кофе, а волны плещутся у причала, звонят колокола и
испуганные стаи голубей поднимаются вверх с площади Святого Марка". --
Каким-то странным образом эта мысль успокоила меня, и то, что происходило
там, далеко, казалось настоящей жизнью, тогда как безумие происходящего
вокруг более не волновало меня.
После поспешного ухода Олега, сунувшего в карман злосчастный объектив,
комната опустела. Академик старался не выходить из нее, день и ночь следя за
удивительными событиями, происходящими в колбочках. Иногда снизу вверх
поднимался один пузырь, стоило немного изменить температуру и уровень
возмущений, как бурление становилось хаотичным, сорвавшийся пузырь с газом
увлекал за собой новые, они поднимались к поверхности жидкости, вызывая все
новые и новые всплески, на экране компьютера проскакивали столбики цифр. Эти
цифры напоминали академику об Олеге, который судорожно, последней ночью
перед своим уходом заканчивал тайком писать измерительную программу.
В прозрачных склянках происходили удивительные процессы, и академик
работал с увлечением, забывая обо всем на свете, выбегая в соседнюю комнату
только для того, чтобы налить себе кофе, который он выпивал с бутербродами,
принесенными из дома. Ранним утром академик прокрадывался в комнату и
закрывал дверь, а ночью торопливым шагом выходил на улицу, вдыхал полной
грудью прохладный воздух, садился в машину и выезжал на пустынную
автостраду, освещенную тусклым светом придорожных фонарей.
Время от времени он с досадой вспоминал о том, что статья так и не
закончена. Он сознательно торопил себя, пытаясь поставить все новые и новые
эксперименты, возвращаясь к старым результатам и с удивлением обнаруживая,
что масштабы его открытия расширяются, охватывая все новые и новые области.
Билл так и не перезвонил ему, только прислал вежливое письмо с просьбой
сообщить экспериментальные параметры, что академик и сделал. Он набирал его
телефон несколько раз, но секретарша все время отвечала, что профессор
находится на конгрессе или в зарубежной поездке. Несколько звонков другим
знакомым также не принесли никакого результата, люди вежливо здоровались,
обещали помочь и мгновенно исчезали. Один из них, неоднократно встречавшийся
с академиком на научных симпозиумах, вообще отказался разговаривать.
Секретарша долго выясняла, кто и зачем звонит, отключалась от линии и
переговаривлась с шефом, снова просила подождать, затем взяла телефон
академика и пообещала, что ему обязательно перезвонят. Никакого звонка не
последовало, и академик с мрачным удовлетворением накинулся на работу,
совершенно прекратив свои поиски.
"К чертовой матери! -- думал он. -- Вернусь в Москву, напишу статью,
высплюсь, схожу в лес, и душа отдохнет. И пусть они сидят в своих аккуратных
чистеньких домиках, в университетах с зелеными лужайками, пишут, высунув
языки, бесчисленные и бессмысленные пухлые заявки на финансирование, с
вежливым видом пытаясь подсидеть друг друга и не отвечают на телефонные
звонки, если это только не приносит им выгоды. Все равно я не хочу такой
науки, это не наука, а фабрика, что-то вроде Пусика, может быть, чуть более
приличная и чинная, но отнюдь не украшенная взлетами духа, этой удивительной
и магической атмосферой творчества и открытий, прекрасным общением,
вдохновением, людьми с красивыми лицами и горящими глазами, от одного вида
которых на душе становится тепло и понимаешь, что жить с ними вместе --
счастье...
"Ну нет, -- академик улыбнулся, -- это я от обиды, не так все трагично,
ведь хватают же они Нобелей один за другим, пишут учебники, которыми
зачитываются студенты во всем свете, ведь едут сюда тысячи и тысячи светлых
голов со всего мира: китайцы, русские, англичане, японцы... Просто я стар,
мое поколение и его нормы и ценности уходят в прошлое, и надо принимать этот
мир таким, каков он есть... Черт его знает... А, может быть, я все-таки
прав, и культура начинает постепенно отмирать на теле человечества, как
ненужный мозоль. Товар, деньги, товар, подставки, дырки...
А вдруг, если так оно все и пойдет дальше, вся планета постепенно
покроется одинаковыми коробками типа Пусика, шарашками, делающими деньги,
клепающими железки, выпускающими все новые и новые цветные, объемные, черт
его знает какие еще, телевизоры, компьютеры с идиотскими играми. Лет эдак
через сто будут сидеть расплывшиеся, со звериными тупыми мордами в своих
комнатах люди, давно потерявшие нормальные человеческие чувства и эмоции,
щелкая кнопками и наблюдая за тем, как на экранах рвется крючьями
человеческая дымящаяся плоть, синтезированная с помощью суперкомпьютеров...
"
За окном садилось солнце. Розовые полоски света легко трепетали на
стене, проскальзывая по деревянному шкафу, заваленному бумагами, заброшенной
оптической установке и теряясь в углу комнаты. Идиллический пейзаж,
неизменный зимой и летом, поле, покрытое свежей зеленью, всадник, гарцующий
на лошади, далекие, погружающиеся в полумрак горы...
"Что-то я становлюсь мизантропом, -- подумал академик. -- Плохой
признак. -- Он снова задумался. -- Пусик -- это случай особый. Ну, с Ефимом
все понятно, он болен, у него тяжелый характер. Но ребята... Он же собрал
вокруг себя сливки, лучшие человеческие мозги, слепленные природой случайно
в одном всего-лишь черепе из многих сотен и тысяч. Эти мальчики были будущим
своей страны, они могли жить, радоваться, творить, строить, а попали в
шарашку, из которой вылезают все как один в полосатых рубашках, с
прочищенными мозгами и с безжалостным взглядом в глазах. А может быть, их и
преобразовывать не надо? -- Академик затряс головой. -- Нет, скорее, что не
я, а Гриша был прав. Просто условия созданы такие, что из людей быстро
вылезает, гипетрофируется как через увеличительное стекло, то, что в них
заложено природой и сидит внутри. Как когда в бинокль смотришь, все
расплывчато, подкрутил фокус, и все становится ярким, рельефным..."
На улице неожиданно быстро стемнело, и уже засветились фонари.
"Черт возьми, быстро летит время. А вся проблема все-таки в культуре.
Прошла она мимо них, не зацепилась, научились ребята решать уравнения,
разрабатывать схемы, долго и тяжело работать, а о душе так никто и не
подумал... Пропали традиции, выросло поколение технарей, утилизаторов. Не
может человек, впитавший в себя живопись, литературу, музыку, познавший боль
и отчаяние других людей, подлость и вершины духа человеческого, опускаться
до низости, исповедовать куцую жестокую идеологию, наслаждаться, подчиняя
других... Да ну к черту, -- академик рассердился на себя и махнул рукой,
словно отгоняя назойливые мысли. -- Что это я? Пусть лучше будут технарями,
чем гоняются по улицам в джипах, расстреливая друг друга из автоматов и
подсылая наемных убийц. Работать, работать..."
Время катилось, едва слышным шорохом осыпаясь в пустоту.
-- Кто-нибудь еще остался? -- Борис явно устал, лицо его было слегка
помятым. -- Опять пришлось полтора часа со схемами разбираться. Леонид,
придется менять поставщиков, микросхемы не соответствуют паспортным
параметрам, и у нас в системах возникают сбои!
-- Завтра поднимем шум. Все, времени два ночи, никого уже нет, --
Леонид подошел к пульту и набрал секретный код. -- Здание на охране, поехали
домой.
-- Распустились люди! -- Борис выйдя на улицу перешел на русский. --
Эти русские на сборке... Каждый думает о своей выгоде, пытается побольше
урвать, в воскресенье их не выгнать на работу... Это что за свет на первом
этаже горит?
-- Академик, мудак, забыл погасить! -- Леонид ругнулся.
-- Идиот, у себя в квартире бы не оставил! А в компании, пожалуйста, я
видите ли забывчивый, фирма не обеднеет! Вот она, типичная советская манера.
-- Борис заскрежетал зубами. -- Меня от этого трясет! Слава богу, Ефим его
собирается уволить.-- Две фигуры отошли от здания и скрылись во тьме.
Со дна колбочки поднялся еще один серебристый пузырь, булькнул, и
столбик жидкости фонтанчиком вырвался из маленькой трубки. Глаза слипались,
и в голове начинало шуметь. Тени, воспоминания, мысли, исписанные листочки
бумаги с графиками мелькали перед глазами, как в хороводе, перемешиваясь, то
явственно возникая перед глазами, то рассыпаясь, и академик почувствовал,
что сильно устал.
"Эх, поздно уже, -- он посмотрел на часы. -- Мать честная, два часа! Ну
и засиделся я сегодня." -- Академик встал, расправил затекшие плечи,
набросил на плечи куртку и подошел к двери. В коридоре неярко горела
фиолетовым светом лампочка, и здание, похоже, было абсолютно пустым.
Он сделал шаг вперед, и вдруг белая коробочка, висящая около потолка,
мигнула зловещим ярко-красным светом, совсем как злобным подслеповатым
глазом, и где-то вдалеке раздался противный, тревожно и хрипло жужжащий
звонок.
"Черт, -- испугался академик, -- что это такое?" -- Он замер, коробочка
перестала мигать и неподвижно уставилась на него, слегка поблескивая
странным фиолетовым отсветом стеклянных фотоэлементов. Академик застыл на
месте, неожиданно чувствуя, что мурашки побежали у него по спине. Ему
казалось, что из этой коробочки на него смотрит что-то недоброе, жестокое,
безжалостное, бесконечно далекое и холодное, как космическая пустота, как
серые коробки Пусика, набитые бездушными жучками микросхем. Он машинально
попятился назад к двери, коробочка тут же судорожно замигала кровавым
глазком и вдруг ослепила его яркой вспышкой. От неожиданности академик
испуганно вздрогнул, прикрыв ослепшие глаза рукой и, потеряв равновесие,
упал на пол, больно стукнувшись коленкой о дверной косяк. В пустом,
освещенном фиолетовым светом коридоре надрывно завыла сирена.
"Господи, что же это?" -- с ужасом подумал он и попытался подняться.
Тут же чуть поодаль в коридоре, под потолком засветилась фиолетовым
отблеском камера и, мягко жужжа моторчиком, уставилась на него тупым черным
объективом, поймав скорчившееся тело в фокус.
"Как дуло пулемета," -- с омерзением подумал академик и попытался
подняться на ноги. Страх, неестественный, подсознательный, словно пришедший
из детских снов, начал проходить.
"Черт побери! -- мысль эта неожиданно пронзила его. -- Ведь завтра об
этом все узнают, начнут издеваться. -- Он содрогнулся, представив себе
предстоящую реакцию Ефима. -- Ведь он, чего доброго, объявит, что я хотел к
нему в кабинет залезть и в его столе рылся, а у Бориса секретные бумаги
украсть, кто знает, что ему в голову взбредет... Угораздило же так поздно
засидеться... Все, это конец, надо увольняться. Нельзя насиловать себя,
поеду домой в Москву. Хотя бы успеть установку разобрать, данные
обработать..."
В глухой голос сирены вмешался другой, более звонкий, и стены коридора
неожиданно осветились красными и голубыми всплесками маячка. Около здания с
визгом затормозили две полицейские машины. Академик приподнялся на колени и
увидел, что из передней машины выбежал человек в форме с пистолетом в
приподнятой руке, за ним еще один и они решительно побежали к зданию.
Входная дверь распахнулась и полицейские, что-то надрывно и хрипло
крича по-английски бежали к нему, беря на мушку скорчившегося на полу
старика.
"Да что же они, в конце концов!" -- Академик попытался что-то крикнуть,
но неожиданно страшная боль пронзила его где-то в груди, и он почувствовал,
что не может вдохнуть.
-- Я не... -- он рухнул вниз с колен, сильно ударившись о пластиковый
пол головой, и неожиданно увидел перед глазами прохладную лестничную клетку
на Петроградской стороне, высокие готические своды окон, явственно ощутил
тишину, пронизанную гулким эхом, маму, открывающую резную деревянную дверь,
и себя, маленького, старающегося переступать по черным узорам кафельных
плиток. Он пытался попасть на черный квадратик, но нога в высоких потертых
кожаных ботинках все время как назло съезжала в сторону, попасть на плитку
никак не удавалось, от отчаяния он начинал плакать. "Мама," -- хотел
пожаловаться он и прильнуть к ее теплому, пахнущему шерстью пальто. Он
неожиданно почувствовал, что безумно по ней соскучился, и уже хотел об этом
сказать, но вдруг наступила пронзительная темнота...
Здание компании было освещено мигалками полицейских машин, и скорая
помощь с воем отъезжала от компании. В машине сидел полицейский вместе с
разбуженным Леонидом, срочно примчавшимся в компанию и сейчас подписывающим
бесконечные бумаги. Ночь медленно приближалась к концу, в кустах уже
начинали петь птицы, и вскоре на востоке зарозовела кромка неба над темными
силуэтами гор. Утро подступило быстро, и яркие лучи солнца уже били
наискосок, отбрасывая зеркальные зайчики на автомобили и здания. Включилась
поливочная система и холодные прозрачные струйки воды забили из-под земли.
Пахло свежей травой.
-- Мудак! -- Леонид был взбешен. -- Кто же мог знать, что этот идиот
будет сидеть со своими склянками до двух ночи!
-- Мы здесь не при чем, -- Борис, недовольно поджав губы, явно давал
понять всем своим видом, что продолжать разговор он считает неуместным.
-- Мать вашу! -- Ефим раздраженно ходил по кабинету. -- Мало мне
проблем, теперь полиция будет выяснять, что к чему... Угораздило же его
инфаркт схватить. Как его состояние?
-- Врачи ничего определенного сказать не могут, откачают, наверное,
куда они денутся! Они за пять минут были на месте, он умереть не успел. --
Леонид брезгливо поморщился.
-- Ну что поделать, -- Ефим начал успокаиваться. -- Может быть, даже к
лучшему, что так получилось. У нас на моей памяти человек пять инфаркт
хватали, но только когда я на них орал. Ну да ладно, заболел и дело с
концом. Жаль человека, он ведь сильный специалист был, верно?
-- Да, -- Леонид растерянно нахмурился, -- он неплохо соображал.
-- Ну да... -- Ефим рассеянно посмотрел на Бориса. -- Жалко, сердце
отказало. Толковый мужик, интеллигентный, литературу знает... Если выживет,
я ему оплачу и больницу, и билеты назад, подкину денег, пусть лечится.
Поедет в Россию, отдохнет, а там посмотрим. Не в Швейцарию же его в
пансионат посылать... Ну, рассказывайте, что у вас там с микросхемами за
история?
Previous Home Next