Previous Home Next


 * 2.МИЛЕДИ * 


      ОТКРОВЕНИЯ ФЕЛИКСА ДАШКОВСКОГО
     
     Каждый из нас в поисках убежища от жизни проходит свой путь.
     Что  было с  другими после того, как Таня с  нами  расставалась и перед
тем,  как снова выходила на сцену?  Насколько совпадает  наше с ней видением
одних и тех же событий, описанных в "Тайке"?
     Составитель нашего  своеобразного  романа вообще считает,  что  кому-то
мужской взгляд на Танину историю может оказаться интереснее, чем женский.
     Как  знать,  как  знать...  Читатели, знаете ли, такой народ! Иного и я
трону за сердце, а другой вообще...
     Итак, на  авансцене первый  любовник из только что законченного первого
акта драмы "Убежище". Со своими собственными  воспоминаниями. А на авансцене
положено говорить речитативом и давать аванс последующим актам и действиям.
     Что уж  тут  изобретать?  Добро пожаловать,  читатель, в  в  Израиль  -
убежище для миллиона  евреев  и  сочувствующих,  в тот самый сквер, где Таня
встретилась с  молодостью. Сам Предвечный  направил туда наши  с Таней стопы
для  непостижимого во времени  и пространстве соприкостновения двух  сердец.
Хотя  за несколько  мгновений до этой встречи  я  и думать не смел  о чем-то
хорошем.
     Я тогда просыпался затемно от птичьего чивикания в ночи, переходящего к
рассвету в райское пение.... пока не  вступала со своей арией первая ворона.
И - все!
     Наглый гортанный жирный крик тотчас снимал сладкие сны и возвращал меня
к привычной пытке проклятым бытием...
     В  детстве бабушка пела мне  тоскливые и грозные еврейские песни начала
20 века на русском  языке. "На острове диком  вдали от людей, - доводил меня
до слез плач  о Дрейфусе, - вдали от родного народа томится невинно  забытый
еврей,  томится  и  ждет  он бедняга.  И  ждет он от  гнусных своих  палачей
возврата, свободы и чести. И с грозного моря не сводит очей - нет  ли в  нем
радостной вести..." Далее  оболганному французскому  офицеру  снится  сон  о
встрече  со своей семьей, и звучит  новый надрыв: "И узник проснулся, о ужас
объял несчастную  душу больную. Опять он могилу свою увидал. Опять он глядел
в даль морскую..."
     Находясь вроде бы на свободе и, к тому же, более, чем вблизи от родного
народа, я, разве что не глядел в даль морскую,  так как и за ней не было для
меня ничего хорошего.
     Итак, в тот день я встал ни свет ни заря без какого-либо плана на день.
Любые  планы  для  подобных мне  персонажей  драмы  под  названием  "Алия" -
восхождение  на  Родину  -  давным-давно   не  имели  ни  малейшего  смысла.
Оставалось  только,  следуя  человеческим  еще привычкам,  сделать  зарядку,
умыться,  позавтракать  и...  ждать  естественного окончания в конце  концов
очередного  проклятого  дня,  чтобы, наконец, забыться  снами  о  нормальной
жизни, проснуться от наглого карканья, чтобы...
     Естественно, нестарый, здоровый и  дееспособный  человек должен  что-то
делать  в течение дня  - гулять, читать, смотреть  телевизор, делать уборку,
ходить  за  покупками. Только  вот  беда:  любимые  книги упорно  не  хотели
читаться,  русские  программы  телевидения показывали  до  мелочей  знакомую
ново-российскую мерзость, от которой мы сбежали. Уборкой занимались не менее
безработные женщины нашего  клана,  а на покупки  не было  денег. Вообразите
сами, каково моральное состояние такого  "главы  семьи", как он воспринимает
воссоединение с родным народом. И каким видится ему единственный выход?..
     Я был  избавлен  от гибельного  финала той самой женщиной, что подарила
мне  самые  светлые  минуты моей жизни.  Она  вернулась ко мне, когда  стали
исчезать последние воспоминания о НАШЕЙ С НЕЙ ОБЩЕЙ МОЛОДОСТИ.
     Но  вернемся  к  "митингу"  бездельников  в  олимовском  - облюбованном
эмигрантами  - сквере  и  к  переоравшему всех  горлану-главарю, каким  меня
иобразила Таня.
     А что  еще прикажете делать  безработному, как  не сидеть в  сквере под
солнышком  обретенной только  для  такой "жизни"  исторической родины или не
общаться  с  себе  подобными?  Ведь  даже в  тюрьме  или в дурдоме обитатели
находят утешение в разговорах с товарищами по несчастью.
     Встретились же мы  с Таней  только  потому,  что, при  наличии  десятка
свободных  скамеек в сквере, любой  вновь вошедший  направился бы  от  входа
только  к  единственной  занятой, в  данном  случае  -  к  моей.  Это  здесь
происходит повсеместно, от бессмысленной  наглости - везде и всегда садиться
друг другу на голову:  оставаться поперек любой лестницы, вешать свои вещи в
пляжной раздевалке  на единственный занятый крюк  и тому  подобное - в любой
области человеческого общения. Так что я нисколько не удивился, что какая-то
геверет - госпожа - спускает с поводка пятнистого разлапистого  пса, мельком
оглядывает  сквер и прет не куда-нибудь, а именно ко мне с явным  намерением
сесть рядом со мной, хотя  нафиг она мне нужна, корова?.. Пришлось  встать и
подойти к  моим  сверстникам,  спорящим в  центре  сквера, хотя их всех едва
терплю - с их безапеляционностью и амбициями.
     Я часто  ловил себя на  мысли: если я с моими  еврейскими до обозримого
колена предками по всем линиям так отношусь к своим соплеменникам, то каково
тут ей?.. Если мы впервые за тысячи лет собрались из рассеяния словно только
для того, чтобы жрать друг друга, как пауки в банке,  то  это наша еврейская
беда и вина. Но здесь,  наравне с нами, теоретически "своими", в равной мере
чувствуют себя незваными гостями на чужом празднике  жизни и те, кто знал  и
любил нас именно в качестве облагороживающего вкрапления в почву, на которой
все начинает цвести, а не смердеть....
     Я знал, что она  живет  в Израиле уже лет десять.  Ей-то каково в нашей
новой шкуре,  если у них  с Мишей все сложилось так же, как в наших семьях и
во многих других,  кто  потерял то главное, чем только и дорожил -  честь  и
достоинство работающего человека.
     Эмигранты  всех времен  имеют  схожее происхождение. Народ, не сумевший
обустроить  свою  страну,  принявший  ее  в  силу  обстоятельств  как чужую,
обречен, в конце концов, поселить своих сынов и дочерей на истинной чужбине,
среди тех,  кто позаботился о  своей родине. Поэтому я  давно простил  новой
стране  обитания  ложь  о  теплой  репатриации. Тем более,  я  не  испытывал
ностальгии и не  вспомнил бы о так называемом Спб, пойди эта геверет к любой
другой скамейке, и останься я на своей...
     Но она шла  прямо ко мне,  а потому  пришлось встать, подойти  к  своим
приятелям  и  включиться  в  спор,  где меня слушают охотнее других,  боюсь,
только  потому, что я, единственный,  каждое  утро, не  имея на день никаких
планов и занятий, повязываю галстук. Это внимание осталось моим единственным
способом  хоть  какого-то самоутверждения,  без которого  человеческая особь
превращается даже не в животное, а в растение.
     "Феликс!  - обрадовался  бывший ракетчик Исай,  седой  породистый аид в
нелепой  штормовке  поверх  с  тех  еще  времен богатого  свитера.  -  Читал
сегодняшнюю газету?"
     Я пожал плечами с ироничной миной. Дескать, знаем мы ваши газеты!
     "Слушай, заторопился он. - Ты ведь всю жизнь проработал в таком-то НИИ,
так?"  "Кому какое тут дело где и кем я работал!" "Раньше не было дела, зато
теперь... Смотри, что говорит  депутат  кнессета такой-то: Наконец,  приняты
конкретные  решения о финансировании и внедрении  ряда оборонных  проектов."
"Ну и что? Очень неконкретно. Что значит - "ряда"? Одного?  Пяти? А приехали
тысячи с тысячами проектов."  "Да подожди ты! Вот из-за таких скептиков и не
двигается  дело.  Слушай  дальше:  Среди  авторов   есть  и  пожилые   люди,
специалисты,   которые  уже  много  лет  безуспешно  пытались  пробить  свои
предложения. То,  что  нам  удалось добиться благожелательного,  и, главное,
профессионального,  рассмотрения  предложений  и  принятия по  ним  реальных
положительных  решений - большой и заслуженный успех. Понял? Прямо про тебя.
Этот депутат - наша надежда..."
     Я  знал  о   победных  реляциях  в  газетах  этого  депутата  и  разных
сопредельных трудоустройству инженеров и ученых структур. Я вспомнил один из
своих походов к  тем, кого так  хвалил в газете нанятый журналист.  "Никакой
надежды, - возразил поэтому я. - Трепло. Положение, при котором специалистам
открыто отказало в работе по специальности, а значит  и в праве на достойную
жизнь  только по этническому признаку, в любой другой  стране именовалось бы
просто государственным антисемитизмом! Он что, этого не понимает?  Не думаю.
Просто рассчитывает сохранить нашу благосклонность и поддержку  на выборах."
"Ты просто злопыхаешь, как  все неудачники! -  горячился  Исай. -  Даже если
десять  проектов  и  двадцать  человек получат  рабочие места,  то  это  уже
прецедент!  Значит, евреев  здесь  стали  брать  на  работу,  представляешь?
Сегодня  взяли  эти двадцать  человек, а завтра  - нас с тобой, его,  вон ту
женщину на скамейке!"
     "Вон  ту? -  удивился  я. - Она  и не подозревает,  что Земля вращается
вокруг  Солнца,  а  не  наоборот,  не то что  о каких-то  военных  проектах.
Отъявленная геверет!" "Сегодня  обычная  геверет, а завтра - надежда Израиля
из новой волны репатриации!"
     Между  тем,  потенциальная   гордость  алии  действительно   уж  больно
пристально смотрела в нашу  сторону. Может быть поэтому ее пес вдруг пристал
ко мне под  смех проклятых  совков со всех сторон. Его хозяйка,  которую мой
бедный Исай принял было за непонятого гения  мировой военной науки, наконец,
окликнула наглеца  таким голосом, каким общаются  между  собой только  дикие
птицы в  джунглях  да местные мамаши  со своими чадами:  "Дай!  Бо  рэга!..-
Прекрати, иди сюда..." А потом, не спеша, подошла и взяла его на поводок.
     Вид у  нее  был... Даже описывать  тошно,  читатель,  как  тут выглядят
некоторые женщины, особенно если сравнивать их с ней...
     Я  настроился было  высказать все, что  я думаю  о мерзком  псе и  о ее
поведении, естественно, мучаясь с нужными выражениями, когда эта геверет еще
пристальнее посмотрела на меня  и крутанула своим носом. Такой подвижный нос
в моей жизни встречался только у одного человека...
     И мне  сразу  вспомнилась  почему-то та  же  цыганка,  с  предсказанием
которой  Таня связывает нашу  судьбу.  Та, что пристала к  нам  на  пляже  в
Сосновке, когда нам было совсем не до нее.
     Но если это действительно Таня Смирнова  стоит  тут передо  мной,  то я
готов съесть  свою  шляпу перед удивительно прозорливым Исаем.  Не разглядев
демагога,  он  зато  угадал  в  обычной  геверет  такого  инженера,  которым
действительно могла бы гордиться военная промышленность любой страны...
     Впрочем, когда на пятом курсе ленинградской Корабелки для  меня начался
короткий период счастья и горечи любви  к удивительной женщине, я  вообще не
воспринимал  ее  как  будущего  инженера.  Интересовало  нас  с  ней  совсем
другое... Все это Тайка описала просто замечательно.
     И вот я сам с трепетом берусь за  перо,  надеясь рассказать очарованным
Таней  читателям  о ней и  о  себе своими словами. Простите меня, если после
Тани я вам покажусь  скучным  или, хуже того, развею ту романтическую дымку,
которой  окутаны  ее воспоминания,  описав  вместо  милой  беззащитной Тайки
великолепную и грозную "миледи"...
     1.
     1.
     Итак,  Тане  тогда  было  чуть  больше  двадцати  лет. Это была высокая
блондинка с изумительными ножками, белой нежной кожей и вызывающими формами,
едва упакованными в растянутый и выгоревший купальник-бикини.
     Когда  около  нас  на пляже  присела цыганка  мы вроде бы готовились  к
последней сессии, но вы  сами понимаете, о чем я мог всерьез  думать рядом с
такой  однокурсницей.   Я  вообще   словно  касался  нашей  подстилки  одной
напряженной и не помещающейся в плавках опорой, на  которую моя подруга то и
дело  косила озорным и  весьма далеким  от  академической  сосредоточенности
голубым глазом...
     После своей обычной  трескотни и странного парапсихологического диалога
со склонной ко всякого рода мистике Таней надоедка-цыганка вдруг заявила:
     "Расстанетесь позорно для вас обоих,а встретитесь уже в старости, когда
от  твоей,  Таня,любви  только  пепел  останется..  А  ты,  Феликс,   -  она
напряженно, словно ожидая удара, смотрела на меня, - будешь тогда в нищете и
отчаянии... на твоей земле."
     Так что я  снимаю шляпу и  перед той гадалкой. Все это я и испытывал на
"своей" земле!
     А  тогда  бедная  доверчивая  Таня  отшатнулась  от  какого-то  жуткого
видения, странно поглядывая то на меня, то удаляющуюся гадалку.
     Вечер  был испорчен. Мы свернули подстилку, оделись, не глядя  друг  на
друга, и пошли к трамвайной остановке. Где-то высоко в белесом небе над нами
шумели сосны, а под ногами поскрипывал ковер  из  многолетних желтых опавших
игл. Неяркое  майское солнце еще  садилось в залив,  а в  парке уже зажглись
совсем  не лишние фонари. Этот чухонский полумрак в сочетании  с пристальным
светом  от всегда  низкого  солнца  или  от нескончаемых белых  ночей всегда
раздражал  меня в Ленинграде. Особенно  после родного  Крыма, где всегда был
либо  яркий настоящий день, либо душистая чернаяночь, наступавшая почти  без
сумерек.
     "Что она  такое тебе показала, Тайка? - спросил я уже на остановке, где
моя любимая зябко куталась в свою старенькую растянутую бордовую кофту, хотя
я всегда  замерзал раньше нее.  - Я  ничего не  увидел. Плюнь!  Элементарное
шарлатанство злой ведьмы." "Она не  злая, - едва слышно прошептала Таня. - И
не  шарлатанка. Она знает, что говорит."  "Так  ведь  ничего и  не  сказала.
Обычная трескотня." "Она говорила  со мной,  а  не  с  тобой!  Ты ничего  не
услышал потому,  что твоя  цивилизация..." "Чушь какая-то!  Мы все из  одной
цивилизации."  "Ничего  подобного!  Вы  с  ней  -  из  двух  разных  древних
цивилизаций, а я из  третьей - молодой. Мне внушить  легче." "И  что  же она
тебе,  такой молодой, внушила?" "Н-не знаю... Что-то страшное. Про  тебя..."
"Сорвался  со скалы на нашей  с  тобой  тропке в Ласпи,  лежу с вышибленными
мозгами?" "Хуже.  Ты жив, но... хуже, чем мертв, понимаешь?" "В  сумасшедшем
доме?" "М-может быть, хотя вряд ли. Там не может быть  так богато и красиво.
Это - что-то  вроде стихийного бедствия,  но... не для всех. Одним  от  него
горе,  а другим -  польза..."  "Так  не бывает, Тайка." "Почему  же? Вспомни
фильм "Обыкновенный фашизм."  Немецких туристов в  Освенциме. Только она мне
показала...ад для евреев,не огражденпый  колючей проволокой."  "Странно, как
глубоко тывоспринимаешь нашу историю.. Ты же русская, Тайка." "Русская.  Но.
так люблю люблю еврея, что ни о чем, кроме всего, что с ним связано и думать
не могу! А он..."
     "Таечка, - целовал  я ее потемневшие от волнения изумительные глазки, -
ты ей поверила, что я тебя,  будто бы, не люблю?  Дура она, а не ведьма!" "А
ты, будто бы, все-таки любишь? - заглядывала она  мне в душу. - Ты-то  сам в
этом уверен? Да нет, - отвела она мои руки. - Что ты меня без  конца хочешь,
я не сомневаюсь. Так меня же  все хотят! С пятнадцати лет проходу  не  дают.
Только вот... никто-то меня никогда не любил и не любит..."
     Тут пригрохотал  запоздавший  и  уже  переполненный  трамвай,  которого
ожидаланемалая толпа. Таня ввинтилась первой, а я, пропуская слабых, едва не
остался  и  потом  с трудом протиснулся, чтобы тут  же, конечно, прижаться к
ней, благословляя давку. Она горячо дышала мне в лицо  приоткрытым ртом, а я
едва сдерживал себя, так как целоваться было тогда не принято даже в давке.
     В  ее  глазах  вдруг   вспыхнули  привычные  озорные  голубые  искорки,
притушенные  было зловещими  предсказаниями.  "Держись, Феликс!" - улыбалась
Таня чему-то за  моей спиной.  "Кто  там? Бывший ухажер?" - я уже привык  их
отваживать от моей красавицы.  "Если бы! Хуже..." "Ну, ты сегодня в ударе! -
смеялся я.  -  То  привиделось  что-то хуже вышибленных мозгов, то радуешься
предстоящей драке, - пытался я обернуться. - Меня  так зажали, что головы не
повернуть." "Тебе повезло,- уже хохотала она. - Меньше достанется. Ой, мама!
- зажмуриалась она, как и  все  прочие, кто смотрел в  ту же сторону. - Нет,
справился...  Вот  это  самообладание...  Герой..."  Как  я   ни  извивался,
обернуться  не мог, а Таня  и прочие то  дружно  вздрагивали и  замирали, то
облегченно вздыхали, чтобы снова вытаращить глаза.
     Трамвай  несся на  бешенной скорости,  мотаясь  на рельсах.  Когда  он,
наконец, остановился, позади  меня  произошло  лихорадочное  движение, треск
одежды, мат. "Слава Богу, - пыталась теперь обернуться к окну Таня. - Как он
там? Облегчился?"
     На  остановке  остался  вытолкнутый  из  трамвая  пьяный,  от  которого
шарахалась так и не попавшая к нам толпа. Скоро все они уменьшились до точек
и исчезли.
     "А что  он  тут делал?" "Он?  Без  конца  чудом удерживал  в себе  свое
содержимое, но так надувал щеки и таращил глаза, что я боялась... Если бы он
все-таки  взорвался, тебе-то ничего, а мы все, кто стоял  к  нему лицом и не
мог даже шевельнуться..." "Обычное свинство. Если я  когда-нибудь покину эту
страну,  то  именно  из-за  этих  свиней! - меня самого  тошнило  от  одного
воображения того,  что творилось  за  моей спиной... -  А тебе вот  смешно!"
"Феля, это  моя страна. И это  - мой народ.  Свиньи тоже имеют право на свою
свинскую жизнь, коль им не уготована другая."
     2.
     "Мне  не  верится!" -  вертелась Таня перед  зеркалом в моей  комнате у
Нарвских ворот, примеряя только что подаренный  ей в дорогу модный шерстяной
тренировочный костюм с отложным воротничком.
     "Ты сама виновата. Я мог бы заменить весь твой гардероб, если бы ты так
яростно  не  возражала.  Так нет, вообразила,  что так ведут  себя только  с
содержанками."
     "Феля,  я совсем не о  костюме, хотя  он мне очень нравится и вроде  бы
идет, а?"
     "Ну вот зачем спрашивать? Ты  же  в комплиментах никогда не  нуждалась.
Только я не пойму, почему бы не надеть под него лифчик..." "Он мне не нужен,
- победно поворачивалась она перед зеркалом. - Правда?"
     "Но в поезде чтоб был под костюмом, а то  я  просто не отобьюсь от всех
желающих с тобой познакомиться."
     "Я сейчас  как раз и  говорю вовсе  не  о костюме,  ао поезде.  Я давно
смирилась, что хожу в старье и тряпье. Мне не  верится, что ты меня все-таки
взял с собой, что вон там лежат два билета. Не передумал в последний момент.
Что  я увижу  настоящее море,  Крым,  Севастополь...  Я же дальше Бологого в
жизни из Ленинграда не выезжала. Только облизывалась  на  чужие впечатления.
Ты  что? Опять  думаешь,  как  меня там  встретят  твои  родители?" "Не  без
этого..." "Так сдай  мой билет. Я не обижусь. Буду тебя ждать осенью, а?" "И
будешь мне верна? В таком костюме?" "И - без лифчика! Представляешь? Вот так
молнию - раз, до пояса!  И - верна здесь моему Феликсу,  который как раз там
по мне скучает, и мне еще и не так верен, здорово?"
     "Смеешься, а  глазки  потемнели. Значит,  волнуешься." "А ты?" "И я. Не
каждый  решится  знакомить  своих родителей  с такой  "миледи".  От  которой
никогда не знаешь, чего ждать..."
     "Знаешь, сначала меня это прозвище даже поднимало в собственных глазах,
но потом, когда ты меня... приблизил,  назло своей компании, особенно  твоей
невесте  Эллочке..."  "Сколько раз я  тебе говорил! Просто подруга  детства.
Отцы служили  вместе. Никакая  не  невеста." "И дурак. Лакомый кусочек, а не
девочка. Папа  генерал." "Адмирал." "Один черт. И профессор к тому же. Прямо
не  тесть а мост в  будущее! А я?.." "Опять  за свое! Можно подумать, что ты
меня больно замечала до того боя в колхозе."
     "Славный  был  бой,  Феличка, - зажмурилась Таня. - Ни разу  не видела,
чтобы  кто-то  смог  уронить Диму Водолазова.  Мы с  его  Тамаркой  девчонки
заметные.  На  любом пикнике  нашу  компанию  вечно цепляли.  Так вот  Димке
достаточно  было  просто  приподняться  у  костра,  как  человек пять  сразу
отступали."  "Веселенькая  у  тебя   была   компания.   Одни  антисемиты..."
"Начинается! Ну просто какая-то мания  преследования! У  всех наций только и
было дел, что с евреями  бороться! И  когда они  только  успевали делать все
остальное? Лондон там, Париж,  Петербург какой-то построить..." "А  все-таки
не  может  быть,  чтобы  Дима  с  Томкой  Сличенко  и другими  не  обсуждали
национальную принадлежность  моего окружения." "Так это же от зависти! Вы же
и  умнее  нас, и богаче,  и держитесь свободнее,  словно  это не вы, а  мы -
нацменьшинство.  Да  еще среди  этой компании Феликс, о котором все девчонки
тайно мечтают.  Как  не  позлобствовать!..  А ты  меня-то  почему так поздно
приблизил? - понравилось ей это  слово. - Я же видела, что ты с меня глаз не
сводишь... как и я с тебя..."
     3.
     Заметил я Таню, конечно, сразу. Еще на вступительных экзаменах.
     Конкурс в Корабелку тогда был невообразимый. Демобилизованным и  прочим
целинникам  отдали половину мест.  Получив  четверку, десятиклассникам можно
было  больше  не  приходить.  В  нашей  группе  скоро  осталось,  не  считая
льготников, всего шестеро, включая меня  и эту блондинку, которой достаточно
было  просто  появиться  в коридоре  института или  в  аудитории  и  сделать
несколько шагов, чтобы все до единого смотрели только на нее.
     На последнем экзамене, по физике, я  уже подготовил  ответ и ждал своей
очереди, а она как раз с дробным стуком торопливо рисовала и писала мелом на
зеленой  стеклянной доске, то и дело удерживая  свой  крутящийся от волнения
ровный розовый  носик  рукой  с  зажатой в ней тряпкой. Все ее пылающее лицо
было  в  мелу,  глаза сверкали  синевой,  бюст  вздымался  от  сдерживаемого
дыхания, словно  стремясь  вырваться из  белой блузки. Но отвечала она очень
толково, звонким от волнения голосом. Экзаменатор явно ею любовался и потому
не  торопился отпустить, задавая  все  новые  дополнительные  вопросы,  а  я
обмирал от своих странных фантазий.
     Все  последующие  годы я подспудно ожидал появления в поле зрения  Тани
Смирновой. Но  у нас  сложилась очень теплая компания, и я  слишком  дорожил
дружбой  подруги  детства   Эллы  Коганской,  чтобы  заменить  тайные  мечты
реальностью.
     Так  было до той самой вроде бы нелепой драки  с Водолазовым, затеянной
мною  только ради  внимания Тани. И до  похода за мясом  на колходный склад,
когда в последний момент Таня вдруг напросилась мне в напарницы.
     На обратном  пути,  когда  мы  остановились  сменить  руку,  я  впервые
оказался  с ней  лицом  к  лицу. Я вообще как-то  не привык  с моим ростом к
женскому взгляду не снизу вверх и обалдел от самой ее стати.
     Ее,  как  говорили  недруги,  "волчьего"   разреза   большие  блестящие
глазасветились особенно  яркой и мягкой голубизной  среди  темной  и  мокрой
зелени  чухонского  края.  Мы  оба  были  словно  в бреду  и говорили  милые
двусмысленности. После  какой-то особо заинтриговавшей ее фразы она сказала:
"Ничего себе,  Дашковский! Прежде, чем такое заявлять едва знакомой девушке,
приличный молодой человек  хотя бы соврет,  что он к  нейнеравнодушен,  если
слабо сказать, что любит. Люблю подразумевает хочу. Но не наоборот."
     В такой  ситуации остается только целоваться. Надо сказать,  что  этому
делу меня как-то обучила одна... старшая подруга, по слухам любовница  моего
бравого папы. Да и Таня, судя по острым впечатлениям от совершенно сразившей
меня как-то  случайной встречи в парке на Кировских островах, была отнюдь не
девочка. Тем более ошеломляющим было впечатление от первого  соприкосновения
наших губ. Он воспринимала это, как долгожданное осуществление давней мечты.
Не могла оторваться, даже когда я уже подустал.
     Когда мы вернулись, на наших лицах все было написано. Ошеломленная моей
неожиданной  изменой Эллочка,  устроив первую  бурную сцену ревности,  потом
совсем упала  духом и только  прошептала: "Обещай  мне одно...  не водить ее
хоть в наше имение..."
     Она  имела  в  виду  наши  с  ней игры  в аристократов  в заброшенной и
заросшей   дикими   кустами   барской  усадьбе  до   наступившей  для   Эллы
катастрофы...
     Мне  пригрозили  бойкотом  друзья, на меня волком смотрел Водолазов,  а
Тане страстно что-то шептала Тамара, но...
     4. 
     Но сразу после  возвращения в Ленинград я демонстративно, перед  всеми,
вывел Таню под руку из аудитории с  первой же лекции. Она окатила любопытных
синевой  потемневших  глаз, откровенно  радуясь своей победе  над несчастной
Эллочкой с опухшим от многодневных слез личиком.
     Вот уж кто на свете всех беспощадней, так это победившая соперница!
     Впрочем, Элла Коганская,  как и я, была из семьи морского десантника, а
потому отличалась неукротимым характером.  Она быстро пришла в себя и начала
тут же  строить свое убежище. Она  еще никогда в жизни  не терпела подобного
поражения. Одно дело устраивать  вроде бы  сосватанному родителями  и  общим
детством  парню  бесконечные сцены,  надувать губки  и  бросать  его посреди
Невского, услышав что-то не совсем по своему вкусу, а  совсем другое увидеть
того же "жениха" под руку с другой. Тем более - с такой другой!
     В нашей компании, конечно, обсуждались так или иначе все однокурсники и
однокурсницы,  но  уж кому доставалось  больше всех,  так это Тане.  И  рост
великоват для женщины, и носом  шмыгает, когда волнуется, и "вымя свое вечно
выпячивает",  и попкой вертит, и в животе у нее бурчит в буфете, так как она
очень  бедна  и  вечно голодная. Я  уж не говорю  о  том,  как  обыгрывалось
выражение  "блестящая  студентка" применительно  к  ее стареньким  жакетам и
юбкам.
     В нашем  узком кругу Таню ненавидели все. Девочки за  очевидное внешнее
превосходство, а мальчики  - за откровенное пренебрежение к  их попыткам  за
нейухаживать.  Немедленные  и резкие отпоры красавицы с ходу  объяснялись ее
естественным антисемитизмом низших слоев общества.  Когда Гена  Богун как-то
особенно настойчиво приглашал ее на танец на институтском  вечере, она молча
подвела его к большому зеркалу и сказала,  обдав ледяным взглядом:  "Чего бы
тебе, Гена, не найти себе девушку твоего калибра? Ну посмотри на нас обоих -
кто ты и кто я?"
     Ничего хорошего  не  было  для Гены  в этом отражении. Смотреть на  них
рядом было,  честно говоря, так  же неприятно, как,  скажем,  на бриллиант в
обгоревшем спичечном коробке. В конце концов, любовь не  так уж зла. Выбрать
себе  такого парня  Таня  могла разве  что по суровому расчету.  Но тогда уж
лучше все-таки кого другого...
     В этой ситуации  бедного Гену как мужчину  могло  утешить только  одно:
Танин  антисемитизм. И - пошло, поехало. Иначе, чем юдофобкой ее у нас никто
не  называл. А заодно подслушивались, редактировались и комментировались все
ее   замечания,   муссировалась  ее  тесная  дружба   с   Тамарой  Сличенко,
считавшейсятакой  же  откровенной  антисемиткой,  как и  ее  парень  -  Дима
Водолазов.
     А надо вам сказать, что  болезненнее всех на  любой чих в мою еврейскую
сторону реагировал тогда я сам. Не будучи таким сионистом, как многие другие
в моем окружении, я ценился в компании именно за умение немедленно адекватно
реагировать в трамвае или в парке на оскорбительные замечания прохожих в наш
адрес. Я прошел уникальную семейную школу самозащиты без оружия у моего папы
- отставного полковника морской пехоты и мастера спорта.
     Вели  мы себя достаточно  раскованно. Конечно, не так, как израильтяне,
заметнее  и противнее которых на  улицах европейских  столиц  только  пьяные
русские, но и не совсем так, как положено вести себя приличным людям.
     И вот как-то в мае на Островах  мы с Геной и Валерой взяли в лодки Эллу
и  Дину  -  сестру Гены.  И  привычно  дурачились на  тихих  прудах, когда с
соседней лодки нам сделал  замечание парень в  форме моряка торгового флота,
катающий какую-то блондинку. Валера стал кривляться, всячески провоцируя  на
драку.  Тем  более,  что  тот  сказал  своей подружке  по-английски:  "Kikes
swagger", а эрудит Гена  тут же перевел  это как "жиды куражатся". На берегу
тоже нашелся эрудит, и оттуда в наш адрес уже по-русски такое понеслось, что
никакие  мои  приемы  нас  бы  не  спасли,  вытащи  они  нас  на  берег.  Мы
переглянулись, налегли на весла, нырнули под  внешний  мостик на Малую Неву,
что строжайше запрещалось, а вернулись на пруды только через пару часов.
     Когда мы сдали лодки и поднялись на аллею, моряк самозабвенно целовался
со своей  девушкой,  сидя на  скамейке. Валера  совсем  было собрался с  ним
выяснить  отношения,  как   сидящая  на   коленях   моряка  блондинка  вдруг
обернулась, и на нас тревожно сверкнула знакомая синева.
     Лицо  Тани  пылало, ее  кофточка  была расстегнута,  впервые открыв мне
истинное  великолепие  ее  словно  светящейся  изнутри  свободно метнувшейся
груди, на которой моряк успел  оставить следы  своих  страстных губ. Гена  с
Валерой  тут  же  замерли.  А  Таня  улыбнулась  нам  вспухшими  губами,  не
застегиваясь, прижалась к  своему кавалеру, обняв его  за шею и сказала ему,
но глядя в упор только на меня: "Все в порядке, милый. Это мои однокурсники.
Привет, Феля! Не простыли на реке, пока от нас бегали?"
     Моряк что-то пробурчал в наш адрес, пытаясь освободиться от ее объятий,
но  она   тут  же  залепила  ему  рот  поцелуем,  а  нам  оставалось  только
ретироваться.
     "Проститутка! - шипела тогда Элла. -  А  еще студентка! Надо  же, сидит
при  всех на коленях  у  моряка  чуть  не  голая... Даже не верится, что это
Смирнова..."
     "Какая грудь! -  жарко стонал мне на ухо Гена. - Представляешь... он ее
целовал прямо... Я теперь три ночи спать не буду... Да я ей завтра же сделаю
официальное предложение руки и сердца!.." "Антисемитке?" - ехидно спросил я.
     "О чем это вы, мальчики? - насторожилась  Элла. - Мы же договорились: в
нашей компании никаких секретов!"
     "Они о  бабах, Элла,  - насмешливо  сузила Дина свои  бархатные глаза в
пушистых  ресницах  и  милым  жестом отбросила с  высокого лба  прядь густых
вьющихся  светлокаштановых  волос.  -  Не  могут  придти  в  себя  от  вашей
однокурсницы. Между прочим, я бы на их месте тоже обомлела, как она им своим
бюстом в глаза плеснула..."
     "Да что тут особенного! - задохнулась Элла. -  Если хотите знать, такой
груди любая  женщина на  Западе  просто  стыдится, делает  себе пластические
операции  за большие  деньги.  А Смирнова вечно  носит  протертые  свитера -
специально для мужчин с примитивным вкусом."
     "Как будущий  врач,  я должна  вас  охладить,  - потупилась Дина.  -  В
анатомическом  театре  этот  вожделенный  вами  орган  состоит  из  довольно
противного  желтого  жира. Студенты-медики  после  такого  вскрытия  надолго
избавляются  от романтики."  "Вот-вот, - обрадовалась Элла. - А  у Смирновой
этого жира  просто  в  избытке,  что  спереди, что сзади. И не удивительно -
одними кашами питается..."
     "А,  главное, с  кем так  страстно  целуется, - подал,  наконец,  голос
Валера. - С убежденным антисемитом международного класса! Что он  там вякал,
Гена?"  "Ку-клукс-клан  -  coony-kike-catholic! - ниггер-жид-католик - враги
истинных белых американцев." "Никто вокруг английского  не знает,  - заметил
я,- а ведь как-то сразу догадались, о чем шла речь и вызверились! Что значит
расовая солидарность!"
     "Знаете, до меня только сейчас дошло, -  заторопился Гена. - Если бы мы
не  удрали,  нас  бы просто  линчевали!  Представляете?  В  Ленинграде!"  "И
Смирнова наша  бы только радовалась и подзуживала, -  резюмировала Элла. - А
ты, Феликс, - стремительно покраснели ее нос и глаза, - хуже всех себя  вел,
когда  она вам  свои  голые сиськи выставила.  Я все  видела - у тебя  глаза
горели почище, чем  у этой волчицы! Так  и пожирал... Если  бы не  я  и этот
моряк, остался бы с ней, да?" "Эллочка, успокойся, - привычно целовал я ее в
щечку. - Вечно ты меня ревнуешь."
     "Самый верный способ отпугнуть жениха,  - заметила Дина, странно на нас
с Эллой поглядывая. -  Если  бы  Феликс был моимженихом,я бы его сейчас  еще
сильнее приревновала. К такой  "миледи" просто невозможно не ревновать, но я
бы  отнеслась  к этому  с  пониманием  и перенесла бы  свою  обиду молча,  с
достоинством."
     "Я подумаю, - вдруг  сказал я, впервые присмотревшись к  очень  изящной
сестре Гены. - Не исключено, что Элла совсем не к той ревнует." "А к Диночке
я бы и не ревновала, - уже  смеялась подруга детства. - Диночка никогда себе
не позволит того, что эта дрянь!.."
     2.
     1.
     После  моего  открытого  сближения  с  Таней на  меня  началась облава.
Комната, которую я  снимал из-за  острой неприязни к  любому скоплению людей
вообще  и к любым  общежитиям  в частности, стала вдруг  притягательной  для
тетушек. Они видели спасение в моем срочном браке с любой  достойной особой.
Тем  более, что времени для раздумья больше не оставалось. Распределение  на
носу, а остаться в  Ленинграде можно  только с местной пропиской. Сама мысль
вернуться в сонный Севастополь, не говоря о провинции вообще, приводила меня
в  отчаяние. Лучше  всех  в качестве  вкладыша  о  прописке  в моем паспорте
подходила  Эллочка  со  своим  папой-профессором  Военно-морской академии  и
другом  самого   Антокольского,  у  которого  мечтала  работать   вся   наша
студенческая  элита. Но  Элла была  для  меня  только  подруга  детства.И до
близости с Таней я не представлял ее в моей постели, а уж после...
     Элла же, уверенная,  оказывается, в своей неотразимости, предполагающей
не мое, а ее решение нашей совместной судьбы, была искренне удивлена, что  я
ушел  от нее, да  еще к Тане.  Тем более, что и "миледи" ничуть не хуже Эллы
подходила, как  ленинградка, в  качестве того же вкладыша в паспорт.  Только
вот к Антокольскому мой путь был бы более проблематичен. Мне светил завод, а
я любые производства, даже конструкторские бюро после практик терпеть не мог
- только НИИ...
     Возвращаясь к началу, я  хотел бы заметить, что распределение в военные
ЦКБ, НИИ, не говоря  о заводах, было для нас, чистокровных советских евреев,
само  собой  разумеющимся  -  при  всех  наших  разговорах  обантисемитизме.
Корабелка  в те годы вообще  была эталоном порядочности во  всех отношениях,
включая национальную терпимость. Профессора ценили в студентах только знания
и  умение.  За  шесть  лет  у меня  не  было ни  одного повода  их  в чем-то
заподозрить.
     А  уж  вообразить,  что,  скажем,  Смирновой  начислили  в  бухгалтерии
какого-то  ЦКБ  сто  рублей  в  месяц,  а Коганской,  на  той  же должности,
пятьдесят только  за то, что  она  еврейка,  стало  возможным  только  после
переезда "из галута на Родину"... Так что для меня  было проблемой не просто
попасть на работу  в  оборонную промышленность,  а зацепиться  при  этом  за
Ленинград.  Впрочем,  необоронных  предприятий  для   выпускников  Корабелки
практически не  было -  при  той круговой обороне, какую держала  в  Африке,
Азии, Латинской Америке  и в разных прочих Палестинах цитадель  извращенного
социализма... Профессор  Антокольский слыл юдофилом,  а потому Гена, Валера,
Элла  и  все  прочие  ленинградцы  из  нашей  еврейской  компании  попали на
предварительном распределении к нему  - в лучший  НИИ.  Я  подписал туда же,
предполагая решить  вопрос с пропиской  до  окончательного  решения комиссии
осенью.
     Туда  же была  прямая дорога и  Тане, написавшей  какую-то нашумевшую и
важную для  Антокольского курсовую работу. Но ее в  списке  распределенных в
головной  НИИ я  почему-то  не заметил,  не  обратив  тогда  на это  особого
внимания.
     Мы вообще так увлеклись одной стороной наших  отношений, что, как потом
выяснилось, я  своей любовницы в ином качестве вообще не знал.  Скажем, мы с
ней ни разу  не были  вдвоем  в  ресторане  или кафе.  От  всех  предложений
подобного   рода,   даже   от   угощения   дома  она  мягко,  но  решительно
отказывалась.Я понятия  не имел где и чем  она вообще  питается.  У Тани был
ключ от моей  комнаты, где мы встречались только для  того, чтобы немедленно
начать целоваться, а  расставались  только после  полного изнеможения, когда
оба ни о чем не могли и говорить.
     Между тем, Элла не придумала иной защиты своего счастья,  кроме длинных
писем с  массой  восклицательных знаков  дорогой  тете Сонечке, моей маме, и
накачала еечрезвычайно.
     В  конце  концов, мама сама прикатила  в  Ленинград, но познакомиться с
этой  категорически отказалась. "Посмотрю-ка я  на нее сама издали, - решила
она. - Возьмите билеты, ну, скажем, в Малый оперный на "Пер Гюнта". Если она
мне  понравится, я  тебе сделаю вот так. И  ты нас  познакомишь в  первом же
антракте. Но если нет, то я тебе сделаю вот так и... ты меня знаешь!"
     Мама взяла у дяди Юры, папы Эллы, его морской командирский бинокль и на
сцену из  своей ложи,  по-моему,  даже не взглянула.  Она мне сделала второй
знак почти сразу же,  как только мы с Таней появились в партере, и мне стало
совсем не до музыки. Я действительно хорошо знал свою маму...
     Таня была в  своем единственном выходном платье с  короткими  рукавами.
Судя по всему, оно было сшито давно и без учета естественного роста девушки,
а  потому так обтягивало ее фигуру, что  моя любимая действительно выглядела
вызывающе. Тем более с ее  ногами, да еще в  таком  театре. Когда я проводил
Таню и примчалсяв квартиру тети, мама с порога вынесла приговор: откровенная
простигосподи... И потребовала от меня немедленного разрыва.
     Это  было как  раз в пик нашей любви, и я отказался. Мама устроила  мне
одну  из  своих  южных истерик  прямо в  квартире  оцепенелых от непривычных
интонаций  питерских  родичей,  а  потом  долго  и  горько  плакала  в  купе
поезда-"семерки", когда я ее провожал. Я очень  любил ее  и плакал  вместе с
ней, но в моей комнате у Нарвских ворот меня ждала похудевшая и похорошевшая
от всех этих потрясений ни в чем не виноватая Таня, и я ничего утешительного
маме так и не сказал.
     Тогда тетушки предприняли атаку с другой стороны.
     Как-то  меня (естественно, без Тани) пригласили на какое-то торжество в
семье Гены и  Дины Богун. Их отец Семен Борисович был известным адвокатом  и
отличался  профессиональным  красноречием.  В  этот  вечер  он  развлекал  и
привлекал меня, пожалуй, с не меньшей страстностью,  чем недавно, к восторгу
всего свободного мира, спасал от расстрела евреев-"валютчиков".
     Потом мы  уединились с  Диной в ее комнате  и  присели на  дивен, чтобы
вместе  посмотреть семейный альбом.  Обычное  занятие в  семье потенциальной
невесты.  Дина давала  пояснения,  листая  страницы с чужими  лицами. И  тут
открылась  большая фотография Дины  на их даче  среди  зарослей. Дина была в
одних плавках и очень мила с белым  следом  на фоне загара. Я,  естественно,
впился  глазами  в  пикантное фото.  Дина  вскрикнула,  выхватила  "случайно
попавший куда не надо" снимок и густо покраснела, захлопнув альбом.
     "И кто это тебя  так снимал? - не  собирался я  замечать ее смущение. -
Любимый мужчина?" "Ничего подобного... спроси сам у Эллы. Мы с ней одни были
на даче." "И  сделали один  снимок?" "А  тебе  какое дело?" "Хочу посмотреть
остальные." "Посмотришь. Когда заслужишь..."
     Опять оставалось только целоваться на этом  диване. И чем дольше я этим
занимался, тем меньше мне хотелось с ней расставаться.
     Дина  была  не  просто привлекательная, но какая-то изначально  родная,
умная, сдержанная, ласковая,  с тонкими питерскими манерами. С ней я отдыхал
от раздвоения личности, национальных  комплексов. Своя девочка... Я зачастил
к Богунам и перестал звонить Тане, поселившись у тетушки на Петроградской.
     Возвращаясь к современной  для  меня  реальности,  я  вообще  удивляюсь
своему тогдашнему "раздвоению личности" и прочим комлексам.
     Русские, включая Таню, были  в тысячу  раз больше похожи на евреев, чем
большинство израильтян.  Как-то я оказался дома  у работодателя-"марокканца"
как раз  в День  памяти жертв Катастрофы,  когда  сирена на  несколько минут
останавливает  на  полном  бегу  всю  страну,  чтобы  почтить  память  шести
миллионов погибших евпропейских евреев. Пока я стоял и едва  сдерживал слезы
под невыносимый вой, Морди весело перемигивался со своим взрослым сыном. "Ты
не скорбишь по  евреям, погибшим от рук нацистов?" - с изумлением спросил я.
"Нас это  не касается, -  отмахнулся  он.  -  Ашкиназы - европейские евреи -
чем-то очень достали немцев, если те так  озверели. Нас в Северной Африке не
трогали.  Наш духовный лидер считает,  что в  Катастрофу  погибли только  те
евреи, что имели души грешников, те, кому не следовало и на свет рождаться!"
"То есть, по мнению твоего раввина, Всевышний сам поручил Гитлеру  выполнить
высшую  волю и  уничтожить скверну на на планете? Что  нацистская  идеология
была предначертана свыше?" "Идеология - это по  вашей, русской части. Я знаю
только, что вести  дела с  немцами  одно удовольствие.  Замечательные  люди.
Гораздо лучше ашкеназов..." "А арабы и подавно лучше "русских", не так ли? -
вызверился я. - Не потому ли ты платишь палестинцу Али вдвое больше, чем мне
за ту же работу?" "Конечно! Али  тут родился. Все его  предки веками жили на
этой  земле.  А  откуда  взялись  вы  все  с  вашими странными  привычками и
высокомерием? Да любой араб имеет на Палестину в тысячу раз больше прав, чем
олим. Я лично всегда голосовал за тех, кто  был  против русской алии. Нам вы
тут  не нужны, понял? Али гораздо больше похож на  еврея, чем ты! Он говорит
на  иврите не  хуже меня,  соблюдает свои мусульманские традиции и  верит  в
единого Бога. Поэтому я ему плачу больше, чем тебе. А в кого веришь ты? Да у
тебя,  кроме твоих кривых ухмылок и презрения  к нам, вообще  нет ничего  за
душой. Вы  не просто  русские. Вы  русские-атеисты.  Вот мы с тобой  говорим
сейчас  не на  еврейском языке, а по-английски.  И на  нем ты объсняешься  с
трудом,  зная только свой  варварский  северный язык, на котором в  мире  не
говорит  ни  один  цивилизованный  человек.  Ты  демонстративно  не  желаешь
потратить хоть час в день, чтобы освоить иврит потому, что ты презираешь наш
язык, наши традиции, наше поведение,  даже нашу внешность. Я давно за  тобой
наблюдаю. Тебе так противны наши голоса, что тебя  передергивает даже, когда
ко мне обращается мой внук! Ты ненавидишь Израиль, все еврейское, вообще все
нерусское, вернее - несоветское! Что ты так  таращишься? Ты  был уверен, что
Морди  -  примитивное существо,  обезьяна, что  его  предки  вылезли  из-под
верблюда,  когда  твои читали  "Войну  и  мир"?  У тебя и мысли не  возникло
поинтересоваться моей биографией.  Сефард для тебя  -  фалафельщик и грязная
тварь.  Так тебя учат  твои  русские газеты? А я учился в Париже потому, что
знаю французский лучше, чем ты свой русский. Мне не повезло. Поэтому я держу
этот  заводик. И что? Это я тебя принял  на временную работу, а не  ты меня.
Тебе у нас не нравится? Коль а-кавод! Россия огромная. Ищи себе место у себя
на родине и не лезь в чужую страну, не пытайся определять в ней мою  судьбу.
Арабу, видите ли, я плачу слишком много! Да будь моя воля, я бы вообще жил в
нормальной Палестине без таких фальшивых евреев как ты, чтобы нами управляло
еврейско-арабское  правительство  и  достойный   араб,  как  правил  Нельсон
Манделла  Южной  Африкой  назло некоторым "патриотам" вроде тебя. Иврита  не
знает и знать не хочет, а строит из себя сиониста, shit!"
     Мне  почудилось  - жид.  Впрочем, это слово просто вопило  из всего его
монолога.  Такого антисемита я  не  встречал  никогда  в  жизни.  Но он  был
совершенно прав!  Достаточно было просто  посмотреть на кишащую вокруг семью
Морди, чтобы все понять.  Если это и есть евреи, если это и  есть страна для
таких евреев, то я сюда попал только потому, что заблудился...
     В  газетах без конца  спорили  о том,  следует ли  мирно разделиться  с
палестинцами, или надо их просто выгнать танками и ракетами  с вертолетов  в
миллионные лагеря беженцев  в соседних  арабских странах. Пока эта  проблема
решалась,  назрел  вопрос,  как  разделиться  или  разделаться с  агрессивно
настроенными к евреям израильскими арабами. Если и от них удастся отделиться
или куда-то их выгнать, то немедленно возникнет проблема, как поступить с не
менее   агрессивными   и   наглыми   "марокканцами"  -   иудеями   арабского
происхождения.  Если  и  с  ними  удастася  как-то расквитаться  за  все, то
проклятая амеба тут же начнет  делиться на израильтян и "русских". Последние
незамедлительно разделятся  на  чистых евреев  и грязных  бухарцев, грузин и
прочих чурок.  А  там  вспомнят  о  неполноценности,  скажем,  одесситов  по
сравнению  с  москвичами. Я уж не говорю о "пейсатых", которые и  друг друга
считают неверными, а прочих евреев - вообще исчадиями  ада; о левых, которые
готовы  утопить  в  ложке  дерьма правых,  и  наоборот.  И как  на  все  это
препохабие  хватает  одного крохотного  и  чудом уцелевшего  в  аду  народа,
собранного,  наконец  со  всего  мира?.. Ведь,  в  отличие  от биологической
нормальной амебы,  описанное выше омерзительное существо не способно расти -
только бесконечно делиться....
     Однако,  мы  тут  с  вами  замечтались о  светлом  еврейском будущем, а
действие-то  происходит  пока   в   Ленинграде,  с   тамошними  и  тодашними
предрассудками.
     Таня,  естественно,  волновалась  за  меня  и  как-то  вычислила,  куда
позвонить.
     Я  смутно слышал из ванной голос  тети:  "Феликса? Одну  секундочку. Он
принимает ванну. Но вы не беспокойтесь. Он не был у вас не потому, что был с
этой... Это Диночка." "Динуля?  - сказал я, хотя чувствовал какой-то холодок
в  груди. - Тысяча извинений,  но  я снова не  смогу  попасть  к вам сегодня
вечером. Антокольский такой придира. Ты что молчишь? Обиделась?"
     "Немного,  Феликс, - услышал  я  дрогнувший  голос.  -  Только  ты  зря
извиняешься. Я тебя  отпускаю. И на этот вечер, и на все последующие вечера,
занятые у тебя с... этой..."
     "Что?  -  закричал  я жалко. -  Это что...Таня?  Тайка, родная, я  тебе
все..."
     2.
     Ключи Таня оставила соседке. Я понятия не имел, где и как живет девушка
моей  мечты,  а потому  ее  адрес узнал в деканате. Мысль, что  я ее потерял
навсегда,  поразила  меня уже  следующим  вечером  так, что  я  выскочил  из
тетиного дома  и  попер  пешком  сквозь ночную  мокрую  слепящую  метель  до
Балтийского вокзала, не замечая дороги.
     Таня жила на Дровяной, подъезд в глубине темного двора-колодца. Дверь в
дранном дермантине, на ней кнопка "Смирновым - три звонка".
     Мне открыла сама Таня. Выглядела она не лучшим  образом - побледневшая,
с  кругами под глазами.  Она  не бросилась  как обычно мне  на шею со  своим
душистым дыханием у моих губ, а молча посторонилась.
     Коммунальная  кухня   имела  нелепое  сужение  к   затянутому  паутиной
единственному окну, выходящему  на помойку. Здесь никого не было и воняло не
то  какой-то едой,  не то из  туалета через открытую  прямо  сюда дверь. Я с
ужасом и омерзением пробирался между плитами и столами  к  открытой  двери в
узкий пенал ее жилища, где  едва помещалась одна кровать и стол с колченогим
стулом. За занимавшим четверть пенала платьяным шкафом в продавленном кресле
посапывала, приоткрыв рот и закинув голову назад-набок изможденная женщина.
     "Моя мама,  - указала  на нее  Таня.  -  Не доползла до  постели  после
вечерней  смены. Завтра ей заступать в  первую, вставать в полшестого, не до
приличий... Она у меня в дежурном гастрономе продает мороженную рыбу."
     Боже, какая  нищета!.. Мне  приходилось бывать в подобных квартирах, но
такое откровенное убожество я в наши дни видел впервые.
     Израильтяне подозрительно переглядываются, когда мы говорим, что жили в
галуте в массе не хуже представителей титульных  наций. Не хуже... Хуже, чем
жила  эта  чудом  уцелевшаяв  блокаду женщина  и  ее послевоенного  рождения
единственная дочка,  было просто некуда!  Я не  решался оглянуться и на саму
Таню, которая только горько шмыгала у меня за спиной.
     "Ну,  -  наконец хрипло  сказала она.  -  Что  ты  хочешь мне  сказать,
Дашковский? Давай побыстрее, я уже совсем спать собралась."
     Я обернулся. Она  была в старом вытянувшемся во все стороны застиранном
халате, стоптанных  шлепанцах, с распущенными на  ночь  волосами  и  следами
зубного порошка в уголках рта. Но и в этом тюремном наряде она поразила меня
благородством линий и сияющей белизной своей шеи.
     "Прости меня, если можешь... - едва выговорил я. - И пойдем домой."
     Глаза  ее сразу заголубели, губы приоткрылись, потом  ее лицо озарилось
самой замечательной улыбкой, какая вообще возможна на свете. "Решил все-таки
вернуться к  своей Тайке? -  треснутым голосом  сказала  она.  - И надолго?"
"Прости меня,- тихо повторил я. - Мне тут так достается..."
     "А  я  что по-твоему, дура? - прозвучало  уже  у самых  моих губ  перед
оглушающим поцелуем. - Я все понимаю. Держись, Феликс."
     "Так едем?" "А как  же! - она  прямо  передо мной расстегнула  халат  и
стала доставать из шкафа  белье и  одежду,  превращаясь в привычную  Таню. -
Эллочке, или как там ее, Динуле от этой  передай привет при  случае. И твоей
решительной тетушке. Фиг они у меня тебя получат!"
     Я подал  ее старенькое пальто. Ее  мама уже не спала  в своем кресле, а
напряженно  смотрела на  нас,  вцепившись  в  ручки  кресла,  словно  хотела
выскочить. Я неловко поклонился.  Она  только  странно сморгнула. Я даже  не
знал, как  ее зовут и потому не решился произнести ни слова.  Я увидел,  как
Таня наклонилась, когда подбежала ее поцеловать, хотя женщина уже стояла.
     "По-моему, и твоя мама меня не очень жалует, - сказал я, когда мы вышли
на Дровяную. - И ты хороша. Могла  бы хоть меня представить.  Как ее зовут?"
"Зовут  ее Светланой Осиповной." "Иосифовной? - оживился  он. - А  ты не?.."
"Интересовалась и очень, когда полюбила тебя. Она еврейка не в большей мере,
чем слуга Хлестакова. Тебя  же она просто боится,  как огня. Мне же пришлось
ей соврать,  что ты устроил меня  к своей умирающей родственнице сиделкой на
ночь.  Для  нее ты начальство.  Кстати,  я на  твои "деньги для  отчетности"
ничего себе не покупала." "И зря. Уж халат-то я тебе мог купить..."
     "Содержанке с  моей  внешностью,  барин,  следует  покупать  бельэтаж и
выезд, а  не  халат.  Мне нужен  ты  весь.  Без помощи  твоих  родителей,  с
зарплатой  инженера.Или  ты  считаешь,  что  спишь  с  продажной женщиной?..
Подожди ты. Целоваться вы все горазды. Так вот, если  ты меня любишь, сделай
предложение - и все станет легальным."
     "Я же сказал  - мы  поженимся только после того, как  я представлю тебя
своим родителям." "А моя мама не в счет?" "Я берусь ее обворожить..."
     3.
     "Феликс, - говорила Таня, заняв  свою  любимую  в наших  любовных играх
позу  на  мне  верхом, перебирая мои  волосы, -  мне  ведь  тоже  приходится
испытывать такой пресс!  С кем, мол, ты связалась, пролетарочка?  С чуть  не
генеральским сынком. И евреем впридачу. Мы же с тобой люди совершенно разной
породы.  Как вы в своем кругу  называете нас,  русских?  Вот именно... И еще
говорят, что, если ты на мне все-таки женишься, то рано или поздно увезешь в
Израиль, и я потеряю свою Родину."
     "А  как нас  называет  твое окружение? - занимался я,  в  свою очередь,
своим любимым делом, поглаживая кругообразными движениями  ее качающуюся над
моим  лицом  грудь. - Как назвал меня  тогда Дима?  А Гена нам перевел,  что
значит kike на языке американских расистов. А  ты целовала того моряка сразу
после того, как он обозвал  нас жидами! Хотя он сделал это только за то, что
мы  не  стесняемся проявлять среди титульной нации хорошее настроение! Точно
так же целовала, как теперь меня, я видел..."
     "Ревнует!  -   пристраивалась  она  поудобнее  для  продолжения  нашего
счастья. - Наконец-то и он меня ревнует! А что? Знаешь какой моряк... Жалко,
что плавает далеко  и  целуется редко... Ты что, Фелька!... Больно же..." "А
моряка терпела? Ну что, отпустить?" "Нет!.. Нет!! Еще!.."
     "Кстати, о  птичках, - смеялась она, подкладывая  дрова в  топку  нашей
круглой печки и сидя на скамеечке в одних  трусиках, хотя я был уже в брюках
и  пуловере, вечно  замерзая в этом  сыром Ленинграде,  как  бы мы ни топили
круглую печку.  - Я тогда даже не поняла, что сказал о вас мой замечательный
моряк. Мы  с  ним  просто друг перед  другом выпендривались,  хвастая  своим
английским. А  что касается моей  компании,  то в ней обсуждались не столько
наши  с  тобой  национальные различия,  сколько  социальные. Дескать, у  вас
двухэтажный свой дом на берегу моря,  виноград прямо над головой свисает,  у
папаши "волга"-пикап."
     "Ну  и  что? - сердился я.  -  В Севастополе  у  всех  виноград. Это же
субтропики." "Папа действительно  генерал?"  "Мой  папа давно в отставке.  И
вообще,  что  это за  расспросы? Вот уж  не  думал,  что тут расчет с  твоей
стороны, а не любовь..." "С моей-то стороны именно любовь, а вот ты зачем со
мной связался? Ты ведь видел сегодня мою единственную Родину."
     "Да уж, расчет подсказал бы мне другую ленинградку..."
     "Вот! -  прижалась она лицом  к моим  коленям.  - А эти дураки говорят,
что,  мол,  отпрыски таких  семей  вообще любить не способны. Что ты на  мне
никогда не женишся. Ради прописки  ты бы  лучше на Эллочке женился или нашел
кого другого из своего  круга и  своей нации..." "А с тобой  я  зачем, по их
высокому мнению?"  "А меня, Феликс,  ты поматросишь и бросишь... Ты чего это
весь дрожишь? Сейчас я дров подложу."
     "Просто засиделись мы с тобой  в этих стенах.  Хочу подвигаться. Знаешь
что, Тайка.  Пошли  на  каток."  "Завтра?"  "Сейчас."  "Так полночь же,  все
закрыто..." "А я дыру на стадион знаю."
     "А раздевалка?" "Тут коньки оденем. Рядом же!"
     Она быстренько надела  брюки  и свитер, натянула коньки. Ступая ими как
можно осторожнее по паркету прихожей, чтобы не будить и так едва смирившихся
с пребыванием  здесь Тани соседей, мы с непреодолимым смехом  и  уже с шумом
скатились  по лестнице и просто поехали на своих коньках по ночной наледи по
тротуарам к Нарвским и далее к стадиону.
     Дыра была на месте. Славная такая дырочка, сквозь которую Таня не могла
протиснуться ни прямо, ни боком, хотя я был уже внутри. Я со смехом проводил
ее в щель, целуя прямо через свитер.
     "Да потерпи ты!  - смеялась она. - Зачем же  тогда  мы здесь?  Мог и на
кровати  целовать  натурально,  без упаковки." "Просто  я  вспомнил,  как  я
обезумел, когда тот моряк тебя на Кировских островах целовал... натурально."
     "Ой,  ну прям не моряк, а зверь попался..." "А я?" "Ты? Ну  какой же ты
зверь,  Феличка?  Ты - человек. Самый  мой любимый человечек на земле. Самый
добрый  и  беззащитный мальчик...  Так  мы  катаемся,  или сразу будешь меня
обратно в дыру протискивать?" "А что? Замечательное занятие!"
     На пустынных, занесенных  снежным  пухом беговых дорожках стадиона было
очень  мило. Фонари  не  горели. Вокруг была синяя фосфорическая  тишина,  и
падал снег. Только пели наши коньки и жарко дышала Таня у моей щеки, пока мы
катались  "голландским  шагом",  что  позволяло мне  крепко  ее  обнимать за
сильную  гибкую талию  и  прижиматься снизу рукой к  ее  часто  вздымающейся
груди.  Она не надела  под  свитер лифчик  и мне вдруг  померещилось,  что я
катаюсь с голой Таней...
     "Ты  похудела," - радовался я, когда  Таня  сама протиснулась  в  щель.
"Вспотела и скользкой стала..."
     Мы  вскарабкались с грохотом на  второй  этаж,  а тут  оказалось, что я
второпях хлопнул входной дверью, забыв дома ключи. Звонить было бесполезно -
сволочи-соседи  принципиально дверь  не  откроют  после нашего шума. Идти  к
кому-то в коньках и в одних свитерах?..
     "Побудь здесь, - сказал я- Сейчас сам открою..."
     Мне  удалось  проникнуть  в комнату  через  форточку  и  открыть  дверь
изнутри.  Вот  тут уж мы намеренно  простучали коньками  по  паркету  общего
коридора,  заперлись  в  своей комнате  и стали  лихорадочно  раздевать друг
друга.
     Когда схлынули первые  восторги, я вдруг решил  осуществить то, что мне
померещилось  на  катке.  К  Таниному  изумлению,  я  вдруг  стал - голый  -
натягивать на ноги ботинки  с  коньками.  Она тут же с восторгом последовала
моему  примеру  и  мы  сделали несколько шагов  по паркету,  словно  катаясь
"голландским  шагом"  с руками  крест-накрост и с  ощущением  на  моей  руке
тяжести ее груди.
     "Ой, не могу  больше!..  - с хохотом  опрокинула она меня на кровать  и
бросилась сверху, звеня коньками по железной старинной кровати. - Надо же! В
одних коньках... Никогда ни от кого и не слышала!"
     Катание на ночном стадионе и наш пикантный наряд  так зарядили нас, что
мы долго не могли остановиться, опрокидывая друг друга  на спину  и утопая в
поразительно мягкой, уютной постели.
     "Я чуть сознание не потерял, когда вдруг увидел там в парке,  как  твой
моряк на тебя... без купальника смотрит, -  почему-то заело меня сегодня  на
том  эпизоде.  -  Да  еще целует.." "Разрешается и вам...  Теперь  эту... Вы
довольны,   Эдмундович?"  "Ильич..."  "Да   у  вас  просто   мания  величия,
Дашковский. Ты же Феликс.  Значит, Эдмундович." "Мендельсон тоже Феликс. А я
Феликс Ильич  по паспорту." "Мендельсона  вы приплели  из  самых  садистских
соображений, а вас, товарищ, если вы уж так настаиваете, я буду звать просто
Ильич. Можно?" "Но  при одном условии. Коль у нас с  вами пошли такие смелые
эксперименты,  то как  революционная подруга  относится  к  идее поехать  со
своимИльичем как-нибудь на дачу его дяди  и освоить способ такой же любви на
снегу - в лыжах". "В восторге!.."
     4.
     Вот уж где был собачий холод, так  это в  заколоченном на зиму доме  на
дядиной даче, когда мы  отодрали доски  и проникли  внутрь.  Я тотчас  набил
дровами печку изатопил колонку для ванной,  но долго не решался снять пальто
и переодеться для лыжной прогулки. Таня, напротив, тут  же оказалась в своем
свитере и торопливо смазывала лыжи.
     Старые  ели  замерли  в  тишине.  Дома  стояли  под  снежными  шапками,
свисавшими с  крыш  до  самых окон, которые утопали  основаниями в  глубокие
сугробы.  От  станции  по  улице дачного  поселка  вели только  наши  следы.
Мартовское  солнце  сияло с белесого неба,  отражаясь  голубыми, розовыми  и
золотистыми искорками. Тени от елей на яркой белизне казались темно-синими.
     "Феликс, - загорелась Таня, оглядывая  поселок с крыльца. - Смотри - ни
души. Так  что это не такая уж шутканасчет любви  в лыжах., а? Давай устроим
лыжную прогулку ню." "Ты что, мне и так холодно!" "А мне нет!"
     Она вернулась в дом, из трубы которого в небо бил белый дым, растекаясь
среди еловых пиков, и вернулась действительно в одних ботинках. Приводя меня
в  трепет,  она  наклонилась закрепить лыжи.  Глядя на неестественный  блеск
белой кожи на фоне снегов, я  подумал,  что моя  подруга что-то  уж  слишком
любит обнажаться...
     "Это  элементарно,  Ватсон,  -  сияла она своей  ослепительной  спиной,
улыбкой и голубизной глаз, оборачиваясь ко мне на лыжне,  когда я спросил ее
об  этом.  -  Чтобы  подчеркнуть свою  индивидуальность  женщина  пользуется
переменчивоймодой.  Мне  это недоступно. Зато я достоверно  знаю, что  уж  в
таком наряде мне равных нет. Ну какую Эллочку ты способен вообразить на фоне
такой попки?"  "Да не верти ты  намеренно,  - радовался я, спеша за гибкой и
уже  розовой от легкого морозца лыжницей.  - У тебя  и  так  все играет  при
каждом движении." "Возбуждает?" "А как ты думаешь?"  "Я думаю  только о том,
чего  это ты  медлишь..." "Одурела?  Прямо  на снегу?"  "Так он же мягкий, -
упала она  на спину, задрав  лыжи  в сияющее небо. -  Вперед, Ильич! Есть  у
революции начало... где у революции конец?.."
     Я сбросил лыжи и тут же оказался на  хохочущем гладком существе, утонув
лицом  в  перемешанных со снегом волосах. Я вмял ее своей  бешенной страстью
так глубоко в сугроб, что она едва сумела из него выбраться, путаясь в лыжах
и просто задыхаясь от  хохота. И помчалась к единственному дыму, сама словно
дымом окутанная паром от покрасневшего тела.
     Я усадил ее в заполненную горячей водой ванну, куда она тут же затащила
и меня. Мы так там отличились, что вся  вода оказалась выплеснутой не только
на пол и на стены, но и на потолок ванной комнаты.
     Потом я  не  спеша  вытирал  ее  полотенцем, намазывал  с ног до головы
тетиными кремами,  усадил в кресло напротив  трюмо и  стал, пользуясь феном,
расчесывать мокрые  тонкие и  густые  волосы, которые  прямо  на  глазах  из
темно-коричневых  и  прилипших к  лицу  и  шее превращались  в золотистые  и
волнистые, ниспадающие волнами на округлые бальные плечи.
     Пока я делал ей прическу, она очень внимательно и  серьезно смотрела на
себя в трюмо и специально для меня  время от времени  поводила  из стороны в
сторону грудью.
     Так начались наши  особые отношения, сыгравшие,  как  вы  увидите ниже,
роковую роль в нашей совместной судьбе...
     3.
     1.
     В  поезде  Тане все время хотелось  есть. Судя по всему,  ее  крохотная
семья жила в своем пенале впроголодь. У нее без конца бурчало в животе.  Она
стеснялась, переживала, уверяла, что это от голода и от волнения.
     Мы первыми  соскакивали с подножки вагона  на еще плывущий  под  ногами
перрон   и  совали   рубли  лихорадочно  спешащим  к  "богатым  проезжающим"
изможденным женщинам  в  платках.  Прямо тут же  Таня разворачивала газетные
кульки  и, смеясь  и обжигаясь, начинала  есть горячую  картошку  в укропе с
хрустящими  солеными  огурчиками,  что  шокировало  не  только  меня,  но  и
респектабельных пассажиров нашего купейного вагона. А ведь сначала ей просто
проходу не давали. На  глазах  у  меня  отбивали,  особенно  бравые  морские
офицеры,  как  только  она  впервые  появилась  в  коридоре  в  своем  новом
тренировочном костюме, все-таки "забыв" надеть под него лифчик.
     В   вагоне-ресторане   она   с   трудом  справлялась   с   нетерпением.
Едваофициантка ставила перед  ней раскаленные  пахучие щи, Таня,  виновато и
воровато взглянув  на меня почти  прозрачными от счастья  голубыми  глазами,
склонялась над  тарелкой, содержимое  которой тут же  исчезало  в ней. То же
происходило и с котлетой с гарниром. И только после добавочного второго она,
как насытившийся  младенец, издавала глубокий вздох и откидывалась на спинку
сидения  к изумлению морского  офицера  напротив  нее, едва приступившего  к
первому. Аристократичная вроде  бы  юная дам рассеянно теребила занавеску  с
адмиралтейским корабликом,  блаженно  улыбаясь мне,  ему  и прочим  степенно
жующим пассажирам.
     Зато,  когда  подавали  чай  с  эклером,  она  снова  оживлялась  и вся
процедура  быстрого поглощения происходила с той же удивительной для кипятка
быстротой.
     Я наблюдал ее за столом впервые и не на шутку волновался, приближаясь к
Севастополю. Ее же предстоящая встреча с моими родителями тем более пугала -
буквально до паники.
     Когда,  наконец,  стали налетать  мраком  и  грохотом наши  бесконечные
туннели, мы стали на нервной почве так целоваться  в  темноте, что к моменту
выхода  на перрон  у нее опухли губы,  я выглядел  неприлично потрепанным, а
офицеры,  которые  только  и  остались  в  нашем  вагоне после  Симферополя,
смотрели на нас чуть ли не с ужасом.
     Мои родители стояли рядышком  и, увидев нас, тут  же торопливо, в ногу,
что  меня всегда  умиляло, поспешили  навстречу  своему  единственному чаду,
приехавшему все-таки с этой. Впрочем,  папу Таня с  первого  взгляда взвела,
как курок огнемета.  Он  выпятил  свою  мощную  грудь, втянул, насколько это
возможно, тоже не слабый живот и тут же полез к ней целоваться.
     "Илья Арнольдович,  -  представился он.  -  Отец, вождь и учитель этого
проходимца." "Как похожи  вы на Феликса," - радовалась и сияла глазами Таня,
но тут подошла мама и, словно не заметив протянутую Таней руку, прошла мимо,
обняла меня и горько заплакала.
     "Софья Казимировна, - торопливо представил жену  папа. - Она всегда так
встречает  любимого  сына  после  долгой разлуки.  Скучает по  нему,  как по
маленькому..."
     Мама  и  после  этого  проигнорировала Таню,  лицо и  шея которой пошли
пятнами, и стремительно вышла на площадь у вокзала.
     Тут, к тому же, вдруг  раскапризничалась  наша  "волга". Папа полез под
капот, а  я без всякой цели сунул голову  туда же.  Таня тоскливо оглядывала
уютный  вокзал,   кипарисы,   горы   и  виадук,  по  которому,   потрескивая
контакторами, катился  синий  троллейбус.  Мама,  оставшись в  тени  дерева,
теперь не  сводила  с  этой напряженного взгляда, и  в ее  глазах была такая
боль, что мне немедленно захотелось взять моей однокурснице обратный билет.
     Но  тут   папа  обернул  ко   мне  уже  перепачканное  сияющее  лицо  и
прерыващимся шепотом  сказал: "Феля... ты будешь последним  идиотом, если на
ней  немедленно не  женишься.... Никогда  себе не простишь... Самая красивая
женщина, какую я когда-либо видел! Как я тебе завидую... Плюнь на эту  дуру,
- дернул он головой в сторону  матери. - Плюнь на всех, сынок. Птицу счастья
можно  поймать  только  раз  в  жизни.  Все остальное,  карьера,  репутация,
общественное мнение - все туфта по сравнению с таким  телом... Даже если эта
потрясающая блондинка и неумна..."
     "Папа, - обиделся  я за Таню, -  она  написала  какую-то важную научную
работу   по  гидродинамике,   оцененную   самим   Антокольским  и   тут   же
засекреченную..."  "Боже,  Боже, - повторял отец.  -  У нее  же вся  душа на
лице... Это же... Феля, не упускай ее, а то женишься на такой же  заразе..."
"Прекрати,  папа.  Я же  ее  сын!"  "Потому  я  и боюсь, что этот  луч света
погаснетв нашем мраке..."
     2. 
     По  дороге домой  мама  взяла  себя в руки и даже стала  пояснять Тане,
сидевшей с ней рядом на заднем сидении,  мимо каких знаменитых памятников мы
проезжаем.  В порыве  благодарности  бедная девушка  сжала  ей  руку,  но та
отдернула кисть с такой поспешностью и омерзением, словно на ее кожу вскочил
скорпион и отвернулась всем туловищем к окну, не произнеся больше ни слова.
     Голубые  мягкие глаза  "потрясающей  блонднки" стали  ярко  синими,  ее
розовый носик дернулся к левой щеке. Лицо Тани так изменилось, что я впервые
подумал, что ее совсем не зря прозвали "миледи"... Отец в смятении обернулся
ко мне,наблюдая эту метаморфозу.
     "Прошу  вас,  Таня, - решила  мама  сгладить свой  поступок,  когда  мы
подъехали к нашему дому. - Простите меня... нервы."
     "Бог простит",-  глухо и  жестко сказала "миледи", решительно проходя в
калитку, и  все  вздрогнули. "Что вы  сказали?" - не поверила ушам мама.  "А
ничего." "То есть?" "Ничего -  пустое место, - почти  весело ответила  Таня,
все темнея глазами. - Где тут  у  вас отлить?" "Попить?" - опять решила, что
ослышалась совсем пришибленная неожиданным  поворотом  мама.  "Потом можно и
попить, но мне сначала надо где-то тут пос..."
     "Вот  тут,  Танечка,  -  заспешил папа, чувствуя, что сейчас произойдет
нечто ужасное. - Я вас провожу."
     "Без рук, папаша, - отвела она его ладонь со своей талии. - Что это вам
такое Феликс обо мне написал, что сходу лапать?"
     Она закрылась  в туалете  и стала там часто  сливать  воду, пока мы все
трое растерянно смотрели друг на друга.
     "Теперь  можно  и  попить,  -  стремительно вышла  Таня, направляясь  к
накрытому  во  дворе  столу.  -Но  лучше  -  сначала  поесть  что-нибудь,  -
демонстративно потерла она руки. -  Феликс мне обещал,  что вы меня обедом с
дороги угостите. Не обманул, я вижу. А это что у вас такое черное? Это  едят
или это случайно откуда-то сверху упало?  Так я сяду, а то  просто умираю от
голода. Феликс, ты не стой там, а садись рядом со своей девушкой. Если я тут
одна хавать начну, тебе же неудобно будет, верно?"
     "Сюда, Танечка, - отодвинул ей стул папа. - А я рядом..."
     "Конечно, садитесь,  Таня, - отчаянно храбрилась и мама. - Феликс писал
нам  о  вас только хорошее,  а  это черное блюдо  -  голубцы  в  виноградных
листьях.  Так что  вы напрасно  так  торопитесь нас оскорбить, -  начала она
все-таки закипать. - У нас этот  номер  не  проходит, а  поэтому... Впрочем,
если хотите знать, именно такой я вас и представляла..."
     "Со всеми вашими представлениями и там предчувствиями,  - махала  рукой
Таня с набитым  ртом,  - я принимаютолько после трапезы. М-м!.. А голубцы-то
вкусные, хоть и страшненькие. А почему эти сливы такие противныеи соленые?"
     "Это маслины, - подал наконец голос и  я, сидя напротив, рядом с мамой.
Все происходящее казалось мне кошмарным сном. - Без  них никто в мире просто
не садится обедать."
     "Надо же, а я не  знала. Садилась  себе - и ничего! Вон какая  выросла.
Товарищ полковник, по-моему, в восторге от моей фигуры, правда?"
     "Танечка, - откликнулся папа. - Я понимаю, вы обиделись. Простите нас."
     Он  нерешительно  положил свою  ладонь  на  ее  дрожащую  руку.  Она не
выдернула, напротив, на глазах  остыла, приобняла его за  сразу  зардевшуюся
шею  и  чмокнула в щеку. Потом  нерешительно подняла  глаза на  нас с мамой.
Увидев, как мы испуганно таращимся, ожидая от нее новых выходок,  Таня очень
мило смутилась. "Это вы меня  простите... - тихо  сказала она, вытирая слезы
тыльной  стороной  ладони.  -  Не  бойся  меня  больше, Феликс...  Приятного
аппетита, Софья Казимировна."
     "Тогда  по  рюмочке  за знакомство!  -  обрадовался  папа.  -  За  вас,
Танечка."
     "За вас, Илья Арнольдович! -  снова чмокнула его она. - За мир и дружбу
в этом доме."
     "...Тогда по четвертой,  -  разошелся  папа,  когда  глаза  Тани совсем
просветлели  от вкуснейшей пищи,  которую в  таком изобилии могла  выставить
только моя мама. - За вас с Феликсом! Назло кое-кому за этим столом!"
     "Вот уж фиг  вам!  - хохотала захмелевшая Таня, не дав снова взорваться
от этого тоста маме.  - Я хочу кое-кого за  этим столом успокоить, товарищи.
Феликс мой однокурсник. Мой единственный любовник, если вам  угодно.  Но это
пока  все.  Если я его  люблю, это еще не  значит, что мы  с ним  непременно
поженимся.  Он  сказал,  что  мы  решим  эту  проблему  в  Севастополе после
знакомства  с его  родителями и не иначе,  как после взаимопонимания. Вот  и
будем знакомиться. А потом  спросим согласия и у моих родителей, которые  от
нашего предполагаемого брака, Софья Казимировна, отнюдь не в восторге. Как и
вы,   выражаясь  более,  чем  деликатно.  Я  внятно  излагаю  свои  мысли  и
намерения?"
     "Я  очень рада, Татьяна, что мы поняли друг друга,  - сказала мама, все
более внимательно приглядываясь  к  моей подруге,  которую  я  в этот момент
просто боготворил. - Действительно, нам надо  тщательно присмотреться друг к
другу. Добро пожаловать пока просто к нам в гости..."
     "А  я  все  гадаю,  в  кого  это  ваш  Феликс  такой рассудительный,  -
прищурилась Таня. - Не бойтесь, он и сам сделает правильный выбор.."
     "Вот  в  этом я не  сомневаюсь,  Татьяна... -  подытожила мама. - Слава
Богу, выбор у него таки еще есть. Вам понравилась еда?"
     "Еще  бы! Я, знаете ли, не из избалованных. Щи да каша - пища  наша. По
праздникам - макароны по-флотски. Или рыба. Этого всего я и не пробовала.  И
вина очень вкусные. Я в основном к водке и бормотухе приучена... А теперь бы
поспать  с дороги. Можно?"  "Нужно,  - обрадовался  я,  изнывая  от  желания
остаться с ней. - Где  мы будем спать, мама?" "Мы..." - снова заплакала она,
а Таня только рукой махнула.
     "Вкомнате Феликса, - заторопился  папа, помогая Тане выйти из-за стола.
- Наверху..."
     Таня  вошла туда первой и  тотчас заперла  за  собой дверь.  Я  постоял
немного и вернулся к родителям. Голова кружилась, мысли путались.
     3.
     "Феличка,  зайди  ко  мне, - жалко сказала мама.  - Мне  надо  с  тобой
поговорить."
     Всю  жизнь я был счастлив  обо всем поговорить как можно дольше  с моей
умной и деликатной мамой. От нее у меня никогда не было никаких секретов. Но
сегодня я просто не знал, что ей сказать.
     Зато она знала и сразу приступила к делу.
     "Ты хочешь  стать  к  старости доктором  наук или  старшим мастером  на
Морзводе  имени  Серго   Орджоникидзе?  -  начала  она.  -  Ты  хочешь  быть
ленинградцем  или  остаться на всю жизнь  в  этой сладкой  дыре?  Ты  хочешь
остаться в еврейской семье или  вечно стесняться, появляясь в привычном тебе
обществе с такой... Настасьей  Филипповной?  Ты хочешь, чтобы мы  приняли  в
семью любимую новую дочку в качестве твоей жены или эту  волчицу? Ты хочешь,
чтобы  я  любила моих  внуков как продолжение своего я или едва их  терпела?
Если бы у меня было четверо сыновей, я бы и одного  добровольно не отдала за
такую дрянь. Но ты у  меня один, сыночек мой... Большим несчастьем для меня,
чем  такой брак,  была бы  только гибель  единственного  чада! Пощади  меня,
Феличка...  Я куплю  ей обратный билет и провожу на поезд. Спаси себя, спаси
меня...  Ты  в восторге от ее мамы? Ты знаком с  ее папой,  который  уже лет
десять в  сумасшедшем  доме? Ты хочешь  своим детям  такого  дедушку  вместо
профессора и завкафедрой  академии адмирала Коганского? Вспомни,  как к тебе
относились в  пионерлагере, после  которого  ты  упросил  папу  научить тебя
драться по-настоящему. И представь себе,  что ты  всю жизнь будешь  вынужден
жить среди  этого хамья,  которое  никогда не  признает тебя своим.  Жить  с
женой,  которая рано  или  поздно  назовет тебя при малейшей ссоре жидовской
мордой! Она увлеклась тобой потому, что ты у меня не просто красивый парень,
а эталон еврейской мужской красоты. Так мог выглядеть царь Соломон.  Я и  не
мечтала,  когда выходила замуж за Ильюшу, что у нас  вырастет такой сын. Да,
Танька  очень эффектная  девка, но  неужели тебе  слабо найти  себе такую же
красотку  еврейского происхождения? Чем Диночка хуже  этой дряни, если ты не
хочешь жениться на Эллочке? Нет-нет, не говори больше ни слова. Пойди в сад,
посиди и  подумай.  Повтори внутри  себя каждый мой  вопрос.  И ты  сам себе
ответишь..."
     3.
     Я действительно долго сидел один  в саду и думал, пока перебравший папа
и  переволновавшаяся Таня спали по своим комнатам.  Думал и не мог отклонить
ни одного  вопроса мамы. Будь на месте Тани любая другая, я бы и не думал ни
минуты - мама совершенно права уже потому, что мы евреи,  а Таня  - русская.
Эту  разницу, как мне тогда казалось, мне демонстрировали с детства. Сначала
"друзья"  в  пионерлагере,  едва  не  сделавшие  меня  инвалидом.  Потом  на
танцплощадке в  Орлином, когда я в пятнадцать лет посмел защищать свое право
выбрать на танцах девочку. Так что жалкая Танина халупа, ее жуткая мама и не
знакомый мне,  оказывается,псих-папа  просто не успели  бы стать аргументами
против моего брака с любой другой. Любой... кроме Тани.
     Словно услышав последнюю мою мысль, она сама вышла ко мне в сад в своем
тренировочном костюме. Все мамины аргументы тут же испарились.
     "Бедного моего мальчика  совсем мама заклевала, -  наклонилась  она над
креслом-качалкой  и задушила поцелуем, закрыв  мое лицо мягкими  волосами. -
Привез  змею в родной дом и терзается. Ну, хочешь я уеду? Честное  слово, не
обижусь, Феликс. В  Ленинграде будем встречаться, как  раньше,  а тут можешь
развлекаться с другими. Все  равно  будешь их  сравнивать  со мной  -  в мою
пользу. Деньги  на дорогу у  меня  есть. Я  же впервые  повышенную стипендию
получила - на последний семестр." "Правда? А я  и не знал. Поздравляю..." "Я
бы  и  сама  потихоньку  сбежала,  да сейчас  билет  не достать  без блата -
никакого. Попроси маму. Хоть в общий вагон.Так как?"
     "А  вот так!  -  я  стал  целовать  ее  лицо,  шею  и все ниже,  дальше
расстегивая молнию.  Она привычно  изгибалась, радостно подставляясь под мои
губы.
     Стук   в  калитку  заставил  ее  резко  сесть  у  меня   на  коленях  и
застегнуться. Мама прошла вдалеке по тропинке, и там раздался ей приветливый
голос.
     "Пойдем  погуляем по  городу, - сказал  я. -  Иди переоденься." "Я хочу
так,  -  жарко  прошептала  она,  щекоча губами  мое  ухо.  -  Уже  темно...
Где-нибудь сядем с тобой... так удобно с этой молнией  -  все под рукой  - и
продолжим, а?" "Пошли..."
     Мы вышли в стрекот вечерних цикад  и  благоухание  садов южного города.
Белые дома и заборы словно  светились на  фоне  черной зелени. Сверху на нас
таращилось звездное небо, казавшееся здесь неестественно ослепительным.
     В  уютной  бухточке  дрожали  и  переливались  белые  огни  Приморского
бульвара. У  Памятника  кораблям Таня  соскочила  на  камни,  наклонилась  и
зачерпнула горсть воды попробовать ее на вкус, как это делают все при первом
знакомстве с морем. "Какая  гадость, Феликс!  Хуже водки",  - звонко кричала
она мне оттуда. .
     В  этом  южном  краю,  словно созданном  для любовной неги  под теплыми
звездами,  с  ней да еще в  таком костюме  просто опасно  было  идти  рядом!
Матросы в белом тут же остановились полюбоваться на странную  спортсменку  и
дружно  зааплодировали,  когда  она,  грациозно  прыгая  с камня  на камень,
возвращалась ко мне.
     Бородатый молодой человек в берете сбежал по лесенке с верхней площадки
бульвара и протянул Тане визитную карточку.
     "Мы тут снимаем  кино, - торопливо  сказал  он ей, словно меня рядом не
было. - Я хочу вас попробовать." "Что значит "попробовать"? - смеялась Таня,
поправляя  волосы  и  светя  в темноте  глазами.  - Пробуют маслины и черные
голубцы."  "У  вас будет все,  - хрипло  ответил  берет, откровенно прилипая
взглядом к ее шее. - Как вас зовут? Я вас представлю главрежу, Таня."
     "Феликс?..  -  нерешительно обернулась она ко  мне. -  А  вдруг  судьба
стучится в двери? Сколько биографий так начинались! Пойдем, а?"
     Я отрицательно покачал головой.
     "С такими внешними данными глупо остаться вне кино!  Прошу вас, -  взял
ее под  руку берет и так потянул, что она споткнулась и едва не упала. - Ваш
парень может пойти с нами."
     "Парень пойдет туда, - попытался я увести Таню, - куда ему нравится."
     Он грамотно, без замаха, сунул было кулак мне в солнечное сплетение.
     В  этом  случае,  если кто  не  в  курсе,  следует  подставить  ладонь,
перехватить кулак  противника за его спиной своей второй рукой с сделать ему
"ой-е-ей".
     Я присел с ним рядом на белый в ночи  асфальт: "Сам виноват. Никогда не
задирай мужчин с такими женщинами!"
     "Что тут происходит?" - остановились около нас двое матросов.
     "Наш  друг  перепил, - улыбнулась им Таня. - Не  беспокойтесь. Ему  уже
лучше."
     "Вы бы его над урной наклонили, -  посоветовал опытный черноморец. -  А
то  он  прямо на аллею  наблюет... Некультурно будет." "Ну, - наклонился я к
оскаленному побагровевшему бородачу. - Как идея?"
     Не давая ему разогнуться, я сунул наглеца башкой в урну и  так долбанул
по  затылку, что он  вынырнул оттуда  только тогда,  когда мы уже жмыгнули в
заросли. И - во-время! По алле  бежали четверо из "киногруппы", а он оттирал
с лица прилипшие окурки и ошарашенно оглядывался.
     "Феличка,  - сияла Таня. -  Ты давно обещал и меня научить... Поучишь?"
"Лучше пусть это сделает мой папа. Он мастер спорта по  самбо. В воскресенье
поедем  потренироваться."  "А  завтра  нельзя?" "Завтра  у  нас запланирован
Херсонес... А потом званный ужин."
     4.
     На Херсонесе солнце сияло чуть ли не  из зенита. Звенящий ветер  с моря
смешивал соленую водяную пыль с горьким  острым запахом седой  сухой  полыни
под нашими ногами. За Константиновским равелином неясными мазками проступали
серо-голубые горы. Того же цвета были вплавленные в зеркало бухты корабли. И
все обрамляли нестерпимая  синь морского простора и теплое сияние  огромного
неба.
     Прозрачная  голубая   вода  пенилась   под  обрывом,  над  которым   мы
остановились. Пушечные  удары прибоя  не  заглушали  нежного звона  ветра  и
свиста  ласточкиных  крыльев. Таня  с  восторгом смотрела  то на море, то на
казавшиеся черными кипарисы перед желтым зданием греческого собора. Античные
колонны  казались  вырезанными  из картона  с  нарисованной  на  нем  густой
зеленью. Позеленевший бронзовый  колокол в каменной раме покачивался на фоне
ноздреватого золотистого ракушечника.
     Таня повернулась  ко  мне. "Ты смотришь, словно прощаясь, -  прошептала
она. - Снова говорил обо мне с твоей мамой?.."
     "Сильным  взмахом поднимает, - пропел я, -  он красавицу-княжну и -  за
борт ее бросает..."
     Она вынырнула из пены с выпученными от ужаса глазами.  Я был уже рядом:
"Выйти можно только вон там..."
     "Я уж было решила, что барыня велели меня утопить, как Муму," - сказала
Таня и поплыла красиво и сильно к проему среди камней, за которым начиналась
крохотная лагунка тихой воды. Я едва догнал ее.
     "Ничего себе, ты же прямо метеор какой-то, - задыхался я, не привыкший,
чтобы меня обставляли девушки. - Откуда такая скорость?"
     "Все-то вы сплетни обо  мне знаете,  Ильич,  а вот то, что я как-то  на
тренировке  норму первого разряда  выполнила,  не  догадались  вычислить," -
смеялась она, выкручивая  волосы. "А почему  только на тренировке?"  "Своего
приличного купальника для соревнований не было, - отшутилась она. - А чужого
подходящего не  нашлось... Опять ты так странно смотришь. Так ты говорил обо
мне с  мамой?"  "Всю  ночь..." "И  что  же вы решили? Она может  достать мне
билет?"
     "Тебе тут нравится?" "Еще бы! Я и  не думала, что бывает такое  море. Я
думала, что  Финский залив  это тоже море..."  "Тогда  остальное оставь мне.
Загорай, купайся, кушай, спи. У тебя последние студенческие каникулы."
     "Раз мое изгнание из рая откладывается, хочу  еще там  прыгнуть. Только
сама, без  этих  твоих атаманских вольностей. Я же уписалась от страха, пока
летела."
     "А ты можешь  хотя  бы  наедине со  мной обойтись без вульгарностей.  Я
знаю, что у тебя  это  заготовленное специально на эпатаж моего окружения. А
привыкнешь -  не отвыкнешь..." "И  что?" "Я  на хамке жениться не собираюсь,
вот что. Ты достаточно культурная девушка, чтобы..."
     "Я  так счастлива,  Фелик  мой!  Что  ты  все-таки подумываешь  на  мне
жениться! Ты прав, мне самой тошно эпатировать людей. Просто  вечные интриги
держат  меня в таком напряжении! Как было нам хорошо в Ленинграде... Феликс,
- вдруг горячо заговорила  она, беря меня за обе руки и почти касаясь губами
моих губ.  - Вот  ты спросил... понравилось ли  мне море.  Я всего  дважды в
жизни  влюблялась - сначала в тебя, потом вот в него, в настоящее море. Но я
так боюсь, что у нас с тобой не  сложится... А если так, то я никогда и ни с
кем  не  смогу быть такой счастливой, как сегодня, как на  том катке и после
него, на той даче, на набережных Ленинграда, в Сосновке. Но жить как-то надо
и после тебя...  И,  как минимум, сохранить  вот эту вторую любовь. Когда  я
гадала соизволишь ли ты взять  меня с собой в  Крым, я случайно узнала,  что
есть   одно  место  в  ЦКБ  во   Владивостоке.   И  тут  же  подписала  туда
предварительное распределение. Не к  Антакольскому, куда вы все так рветесь,
хотя нужна-то ему только я со своим проектом, а как можно дальше от... такой
элиты... Ты  не  знал?" "Мне говорили,  но  я не поверил. Вернее,  просто не
придал значения. Я и не думал о  том, сложится или не  сложится,  раз я тебя
люблю. Да и предварительное распределение никого ни к чему не обязывет." "Ты
просто не понимаешь! - торопилась она. - Я начала готовить план отступления.
И очень рада, что во-время предугадала все эти милые шалости твоей мамули. Я
бедная, но гордая. Кто мне мешает не зависеть от вашего  ко мне расположения
и выстроить убежище на свой вкус  у теплого  моря - на другом  берегу той же
страны. В  конце  концов, если вас так охотно  берут к Антакольскому, то это
вовсе не причина и мне туда изо всей силы пролезать, чтобы потом каждый день
видеть ваши физиономии, особенно твою Эллочку..."
     "Тайка,  вот ты  все  время упоминаешь слова  "вы", "ваш", а я ведь это
воспринимаю, как  "еврейский". Ты  что, недовольна,  что хотя бы в  этот НИИ
берут  евреев?.."   "Я  просто  полагаю,  что  будь  у  нас  на  самом  деле
антисемитизм,  уж  Эллочке-то  было бы  отказано!  Все  видят,  что  она уже
настроилась идти вверх вовсе не  от ума или таланта, а через своего папочку,
который ее и определил куда следует."
     "Тебя тоже пригласил Антокольский."
     "А  что ему оставалось  делать,  - наконец, ласково заулыбалась Таня, -
если  вы такие влиятельные, на подсознательном  уровне.  Когда я  сошлась  с
тобой, во мне такие творческие силы проснулись, о  каких я и не подозревала!
Так  что  автором  этого  моего  гидродинамического  проекта  является  твоя
еврейская  голова,  хотя  ты  в  нем ничего  и не смыслишь.  Вдохновил  свою
Татьяну, сам  того  не подозревая.  А  без нашей любви, я  была бы  такая же
серая, как твоя Эллочка..."
     "Опять тебя на мистику занесло..."
     "Феликс,  ты меня любишь  или терпишь? С душой  или  с  телом  моими не
можешь  расстаться?"  -  продолжала она,  когда  мы уже шли к троллейбусу по
дороге от Херсонеса.
     "Люблю, как никогда и никого в жизни," - искренне воскликнул я.
     Все эти  рассуждения об убежище от  меня  и  моего окружения совершенно
сбивали  меня  с толку.  Особенно  в  контексте  этого  противопоставления в
будущем нас с Таней и всех моих еврейских друзей и родных. Уже сейчас! Когда
ничего  не  решено...  Именно  об  этом  меня  и  предостерегала  мама.  Все
правильно, все так, против  законов  общества не попрешь, они, как  и законы
физики, непреодолимы, думал я, не зная, на что решиться.
     Но рядом шагала и что-то горячо говорила любимая Тайка.
     "Тогда давай проведем этот отпуск подальше от твоего дома, - услышал я.
- Ты как-то упомянул, что мы можем остановиться  у какого-то дяди Вити в том
же Крыму." "Тайка! Я же и к маме с папой приехал... Как же вот так мне их на
другой день оставить?"
     "А потом и  в Ленинграде не останемся, -  словно не  слышала она.  -  Я
напишу во Владивосток и в министерство, выпрошу в то же ЦКБ второе место. Мы
будем жить с тобой у своего моря! Знаешь, там еще интереснее и красивее, чем
тут. Почему бы нам не уехать тудавместе?"
     Еще не хватало! Во  Владивосток... Представляю, какая это мерзкая дыра!
Тут пару десятков  километров отъедь  от Москвы или Ленинграда и попадешь  в
такую гнусь -словно в другую страну. А уж на Дальнем Востоке вообще,  скорее
всего, вообще кошмар Богом забытой глубинки. Туда можно разве что для куража
съездить,  как  Чехов на Сахалин.  Не зря Порфирий Петрович был уверен,  что
Раскольников  даже со своей Дровяной  улицы в  Россию ни за что не убежит, с
иностранцами там общаться ежедневно. Разве что по этапу. Так именно для того
Сибирь и присоединяли, чтобы было куда ссылать. Но  добровольно туда поехать
на три бесконечных года! Блажь какая-то...
     "Я давно замечаю, что тыбез конца читаешь эту книгу  про подводный  мир
Японского моря, - сказал я. - Но мне очень не нравится, что план отступления
тобой  так  тщательно  продуман. Если  долго  вглядываться  в  пропасть,  та
начинает  вглядываться  в  тебя...  Ты   словно  сама  подталкиваешь  нас  к
разрыву... Куда естественнее нам с тобой остаться в Ленинграде. Пойти вместе
к Антокольскому." "Твои бесчисленные благожелатели в этом случае с нас ни за
что не слезут! Да  и ты сам зациклишься на нашей с тобой  несовместимости  и
будешь  комплексовать, стыдясь нищеты  моей семьи.  Зачем нам  все это, если
можно жить совершенно независимо, поселившись вдвоем в нашем с тобой от всех
убежище? В новом для  нас обоих большом интересном университетском городе на
берегу моря, но подальше от "благожелателей" - только ты и я? Не согласен...
Тогда я права. Все против нас! Ты тоже..."
     "Ничего подобного, горячился  я.  -  В моей семье все зависит только от
меня. И папа на нашей стороне."
     "Это, Феликс не мое дело, но,  боюсь, соотношение сил  отнюдь не в нашу
пользу.  Даже при  мощной поддержке  морской  пехоты.  Во  всяком случае,  я
нисколько не  удивлюсь,  если наш с  тобой разрыв вот-вот произойдет... Я-то
уже почти в своем  убежище, а вот  ты надолго будешь  несчастным. Вспомни ту
цыганку. Пока она на высоте."
     5.
     Мама вела себя в этот день очень сдержанно. Даже спросила у Тани, умеет
и любит  ли  она готовить.  Таня, конечно,  тут  же  вызвалась  ей помочь  в
подготовке званного субботнего ужина, переоделась в  легкое платье, став еще
милей, нацепила фартук  и очень  старалась рядом с  мамой на кухне. Я просто
задыхался от  счастья, на них глядя. Но тут пришла тетя  Рая, наша соседка и
мамина ближайшая подруга. Обе скептически  переглядывались, морщась от того,
как Таня изо всех сил старается, сдувая с носа пот.
     Не  та  сноровка, тотчас  поняла  и  она,  когда  южные хозяйки вежливо
попросили северную гостью отдохнуть и включили свое динамо, как папа называл
их  работу на кухне.  Таня наблюдала "динамо" с почти мистическим ужасом, но
оценила умение точно распределять  роли в общей  работе, веселую слаженность
стремительных движений одинаковых  полных белых  рук,  наслаждение процессом
женского труда и друг другом.
     "Феликс, - шептала она мне,  когда вечером зажглись  огни среди листвы,
были вынесены во двор еще три стола, а гости уже расселись по местам. - Ну и
Казимировна! Даже  и вдвоем, но за пару часов такой  стол!.. У нас  с  мамой
уходил целый день, чтобы принять  раз  в год одну-две  из моих неприхотливых
подруг, а тут стол  человек на пятнадцать. И  - Боже,  какие блюда!  За один
такой ужин маме надо было  бы корячится в своем тамбуре года два...  Вот это
антисемитизм! Вся надежда  на  спасение евреев  от  такой  нищеты  -  родной
Израиль..."
     "Дался тебе этот Израиль, - очень не понравилось мне ее замечание. - От
твоего замечания один шаг к водолазовской теории о еврейском благополучии за
счет русских. Просто в  Севастополе,  в  моей семье,  как, кстати, в тысячах
русских и украинских семей, иная шкала ценностей. Есть такое понятие - уметь
жить. Чем злобствовать и  завидовать,  надо забыть пролетарскую идеологию  и
учиться  у  тех, кому  повезло. Стоимость  этих  блюд маму  мало интересует.
Гораздо  важнее  каждого за столом заметить и приласкать  по его  вкусу так,
чтобы он чувствовал, что именно ради него и собрались."
     Вот тут и началось то, чего я так боялся.  Только для Тани у мамы так и
не нашлось доброго слова. От этого она так расстроилась, что стала шмыгать и
вертеть носом,  бурча,  к тому же,  животом, в ожидании  начала трапезы. Все
старательно  делали вид,  что ничего не замечают.  Меня все это так смущало,
что  я ее  не  только  никому  не представил,  но и  вообще дистантировался,
особенно когда она, недолго сдерживаясь,все-таки набросилась на еду...
     Спасибо  хоть  папу  все  это  скорее  умиляло,  чем   шокировало.   Он
подкладывал ей  самое вкусное в тарелку и  подливал  вина,  что мне очень не
нравилось...
     Еще больше  меня  раздражало, что  все  его  друзья-офицеры  откровенно
пялились на мою развеселившуюся от всеобщего внимания Таню.
     "Смотри, как ее откровенно разглядывают мужчины, - шептала мне  мама. -
И она не смущается, только глазами  своими  наглыми  стреляет  на все четыре
стороны.  И  лопает, лопает!.. Женись, женись на ней, сынок! Вот  это  будет
жена... Ее на всех твоих друзей хватит."
     Настроение  стало  премерзкое,  и  когда  очередной  морской  пехотинец
подмигнул  мне  на  Таню  и  поднял  большой  палец,  я,  к  восторгу  мамы,
пренебрежительно махнул рукой с брезгливой гримасой.
     Таня  тут  же чем-то  подавилась и  закашлялась, а папа стал фамильярно
колотить ее кулаком по спине и хохотать. А она подняла на меня даже уже и не
синие,  а  какие-то  фиолетовые глаза  и  сделала  неуловимое  движение,  от
которого было мгновение до рывка на себя скатерти.
     По  ее просьбе Таню  уложили в этот вечер отдельно  от меня,  в  уютный
уголок для гостей за кафельной печкой.
      6.
     На следующий день папа постучал мне в дверь на рассвете и напомнил, что
мы  едем с  Таней  в  Учкуевку  - учиться, как она выразилась, драться,. Мой
старик весь горел. Да и я до вчерашнего ужина только  и думал, как  бы мне и
отца особенно не унизить и себя не дать при Тане легко победить.
     Ее уголок никак не запирался - за яркой  занавеской стояла мягкая тахта
и столик с лампой.. Когда я заглянул туда,  Таня  уже не спала и смотрела на
меня измученными глазами. Она была в своей старенькой рубашке. Заложенные за
голову руки мягко светились в полумраке.
     Я присел перед ней на корточки, обнял за талию и стал  целовать ее руки
от локтей  к подмышкам. Она не шевелилась, только грудь  под рубашкой словно
сама собой  поднялась мне навстречу, обозначив  соски.  Естественно  я  стал
целовать их, легко спустив растянутую ткань с послушно опущенных рук.
     "Уже не противно? - каким-то чужим голосом сказала она, не обнимая меня
и не  отвечая  на  поцелуй  в  губы.  -  А  ну  как тебя  застукают  за этим
недостойным занятием?"
     "Прости меня...  - только и смог произнести я. - Я не знаю, что на меня
иногда находит..."
     "Так ты хоть предупредил бы, что на тебя как раз нашло. Я бы..."
     "Ты  помнишь   о  сегодняшних  планах?"  "Конечно."  "Тогда  вставай  и
одевайся. Папе не терпится начать твое обучение."
     "Я сейчас переоденусь. Только  при  одном условии, - сузила она глаза и
посмотрев на  меня  так, что, как сказал  бы  Дюма,  кровь  застыла у меня в
жилах.  С таким  выражением  лица его миледи  доставала из  корсета кинжал и
подсыпала яд в бокалы... - Учить меня  будет только  полковник."  "Почему? -
очень не понравилось мне это. - Я тоже кое-что умею, как ты знаешь."
     "Я  тобой  неизменно горжусь. Но не  в  моих  правилах применять против
своего  учителя полученные от него  знания." "Ты что, собираешься... драться
со мной?"
     "Не исключаю, Фелька. И  боюсь, что насмерть, - без тени улыбки сказала
она. - И пусть тебя не удивит, если мы расстанемся врагами,  как предсказала
та цыганка."  "Тогда..." "Завтра чтобы был  билет, - села она на тахте голая
по  пояс, - Иначе  все тут так  кончится, что уцелевшие ни о  чем другом всю
жизнь и вспоминать не смогут..."
     Снова  глаза  ее метали синие  молнии,  нос клокотал  и  дергался, губы
сузились и побелели. При всем том она была как никогда красива.
     Я стал целовать ее ноги от колен  и выше,  надолго задерживаясь в самом
родном месте. Она сняла рубашку через голову, не меняя позы и не реагируя на
мои  поцелуи, но вся  напряглась и  удержалась в сидячем положении, когда  я
попытался опрокинуть ее на спину.
     "Твой  отец  заждался... своей очереди, - загадочно  сказала она. - Мне
надо срочно научиться, чтобы  при случае поговорить с тобой на другом языке.
Ненавижу... Иди. Я сейчас выйду..."
     7.
     На дальнем  пляжике в  этот ранний  час  было  пусто. Белый  песок  был
твердым и  гладким  после последнего шторма.  Таня  была в своем  вызывающем
стареньком купальнике-бикини, таком растянутом, что он скорее подчеркивал ее
прелести, чем скрывал их. Она  присела на  заросший травой обрывчик у кромки
пляжа со стороны берега и очень серьезно наблюдала наш с папой мужской балет
на песке.
     Отец  давал  ей  короткие  вводные,  что  намерен  делать  я,  как  его
противник, и  как  реагирует на это опытный самбист. Надо  сказать, что  тут
было на что посмотреть! Папа был в расцвете  мужской зрелости, а я тоже имел
тогда  лучшую  свою  форму. И мы  оба были  предельно  напряжены,  чтобы  не
уступить друг другу при такой зрительнице...
     В  утренней  тишине  слышалось наше хриплое  дыхание,  звонкие удары по
голому  телу и  боевые выкрики. Раз  десять  я  кубарем  летел  через голову
разъяренного полковника, а потом  он кувыркался на песке, группируясь еще  в
воздухе под моим тревожным  взглядом - не  искалечить бы  любимого папу ради
этой... 
     Демонстрация нашего умения длилась до  тех пор, пока Таня не хлопнула в
ладоши  со звенящим от  напряжения  возгласом:  "А  я? Вы  оба  великолепны,
товарищи.  Но  я не  хочу быть  только зрителем. Между прочим,  мне  кое-кто
кое-что обещал!"
     Она встала и так пошла к нам по песку, что оба бойца просто обалдели.
     Демонстративно обойдя  меня, она остановилась напротив  папы  и победно
ему улыбнулась.  Мне  показалось, что  ей  вообще незачем  учиться драться -
такая  красота сама  по  себе  -  сила  несокрушимая.  То же думал, по  всей
вероятности, и словно загипнотизированный морской пехотинец.
     "Н-ну? - подняла она свою удивительно темную при таких волосах бровь. -
Мы  сюда  приехали  на  урок  для  меня  или  на   сеанс  стриптиза  дляИльи
Арнольдовича?"
     "Сейчас, Танечка, - хрипло сказал папа. - Только, может быть,  лучше  с
Феликсом? А я посмотрю и подскажу?"
     "Нет. Непременно с вами. При Феликсе. Итак, на меня нападает насильник.
Как он это делает, мне, к сожалению хорошо известно."
     "И как же?" - растерянно спросил папа, бросая на меня тревожный взгляд.
     "Он  хватает меня  за  ворот  блузки и  пытается его расстегнуть, чтобы
добраться  до того,  с  чего  вы  оба сейчас не сводите глаз.  Повторите его
действия и научите меня, что должна делатьбеззащитная на вид девушка."
     Папа совсем  растерялся.  Вместо ворота  блузки перед  ним  трогательно
билась жилка на  белой шее удивительной чистоты и формы, апредмет вожделения
насильника упруго вздымался из  застиранной  тряпки, в  которой любая другая
грудь уже беспомощно болталась бы.
     "Феликс! - в отчаянии крикнул он. - Иди сюда. Я  лучше покажу  на  нем,
Таня... Так вот, ты - девушка, а я - насильник. Видишь, Таня? Я хватаю ее за
шею, и оскорбляю ее невинность."
     "Ай! - тонким голосом заорал я. - Так ведь насилуют же  средь бела дня!
Че  эт ты удумал, паскудник? Я не такая,  я ж на руб дороже!.. Вот женишься,
так хоть ложкой хлябай. Пап, щекотно же!"
     И мы все трое от хохота присели на песок.
     Вчерашняя обида, как я  уже  понял  по горячему  голубому  косяку в мою
сторону,  испарилась  из  Тани.  Это  ее  умение мгновенно забывать обиды  и
поражала меня, и привлекала к ней.
     "Мальчики, давайте серьезнее.  - отсмеялась, наконец Таня. - Повторите,
а я посмотрю, как отобетсяФеликс."
     Мы с папой вернулись на исходные позиции.  На моем горле оказалась  его
железная  ладонь,  а  правая  рука  всерьез  захватила  то,  что  он  считал
вожделенным местом.
     "На моем месте, - сказал я Тане, - ты скорее всего попыталась бы сейчас
отцепить  его руки, что привело бы к состязанию в силе, заведомо проигрышном
для женщины..."
     "Ничего подобного, -  возбужденно возразила она. - Я  в  таких  случаях
сразу бью коленом по яйцам и - ноги в руки!"
     Мы оба от этого замечания оторопели.
     "Ну, это уже хулиганство,  - неуверенно засмеялся  папа. - Такие приемы
можешь  показывать  на  ком угодно,  только  не  на нас с Феликсом.  Мы  еще
надеемся пожить мужской жизнью."
     "Так вот, Таня, - продолжал я. - Обрати  внимание. Он сам  принял позу,
при которой обе его руки заняты, а обе мои свободны. А потому я делаю - раз!
- моя правая рука оказалась на его  правом плече. -  Два!  - согнутый локоть
долбанул "насильника"  по горлу.  -  Три!! -  я наступил папе на ступню. - И
четыре!!"  - я плечом толкнул его в лицо. Он действительно оказался навзничь
на песке.
     "Я хочу попробовать! - горела Таня. - Насильник, ко мне!"
     Это было испытание для нас обоих! Папа неуверенно положил левую руку на
гладкую  теплую шею,  а второй  едва коснулся тряпочки, но от этого касания,
по-моему,  перестал соображать вообще,  так  как действительно стал  при мне
лапать мою Таню!..
     Но  не  тут-то  было!  Она  была  удивительно  способная ученица. И  не
слабенькая. Вместо  кадыка она исхитрилась так  дать  своим нежным  локотком
снизу по  челюсти полковника, что у того лязгнули зубы. А,  наступив на  его
ступню, все-таки поддала чуть коленом по взбудораженному органу, не забыв на
прощанье  толкнуть его  мягким округлым  плечом  в ухо. Он отлетел метра  на
полтора и с изумлением уставился снизу на победно стоявшую красавицу,
     "Ни-хе-ра  себе,  -  перешел  он на  язык  морской мехоты. - Да ты  же,
Танька, готовый  десантник! Так  меня уже лет двадцать не били! Феликс,  мне
еще жизнь не надоела. Займись со своей "миледи",  или как там ее называют. С
меня хватит. Я же язык прикусил! Неделю  придется обходиться без  острого  и
соленого..."
     "Я заметил сразу  три  ошибки, -  старался  я сохранить хладнокровие. -
Во-первых, это урок, а не бой, а потому приемы надо с  тренером проводить  в
щадящем режиме. Иначе мы тут все друг друга перекалечим. Во-вторых..."
     "Тогда пусть тренер меня за сиськи не хватает! - кипятилась Таня. - Ему
велено  было  иммитировать  насилие,  а  он  прямо при  чуть ли  не  женишке
вцепился, как в свою. Счас проверим, не остался ли синяк..."
     "Не надо!" - хором  прокричали  мы оба. "Тогда я  сама погляжу,  - явно
провоцировала она нас, оттягивая тряпочку и оглядывая свое сокровище.  - Все
цело, - нацепила она ткань. - Показалось. Ну, продолжим с  тобой, Феликс. Ты
хоть меру знаешь."
     Мы отработали этот  прием. Потом все  прочие. Папа уже пришел в  себя и
подключился.
     Теперь Таня  для  него  была  обычным  десантником,  которого следовало
натаскать по суворовской схеме "тяжело  в учении - легко  в бою". Она летела
от его  стальных рук на  песок,  поправляла свою сдвинутую то вниз, то вверх
тряпочку и снова кидалась в бой, после чего, к своему изумлению, оказывались
на песке то я, то вошедший от ее красот в полный транс мастер спорта.
     Самбо  - штука жесткая. Таня  получала звонкие шлепки, если не успевала
делать блок, терпела  цепкие захваты за руки и за ноги. Пару раз я ощущал  в
руках выскользнувшую из тряпочки упругую  нежную  плоть, а потом с  трепетом
ревности видел, как полковник нарочно или нечаянно  сминает то же. Но гибкая
белая кошка,  нисколько не смущаясь, свирепо  нападала,  с визгом убегала, а
когда  ее  догонял  массивный   сопящий  зверь,  умело  приседала,  захватив
споткнувшегося об нее тренера сзади за побагровевшую шею, поддавала округлой
попкой так, что  папа кубарем летел, едва успевая сгруппироваться,  чтобы не
"забить башкой гвоздь".
     А "миледи"  тут  же бросалась  на  меня, отлетала  назад  от  активного
атакующего  блока,  упруго вскакивала,  проскальзывала,  распластавшись  над
песком, ко мне за спину, подсекая оба колена,после чего я оказывался сначала
на  чем-то  гладком  и горячем,  а  потом  летел лицом  в песок,  беспомощно
раскинув руки...
     Разобиженные профессионалы бросались на дилетантку сразу с двух сторон,
но  она, отпрянув в последний момент, бросала  нас друг на друга. Мы с папой
сталкивались потными телами и снова оказывались на песке, а по  нам,  по чем
попало,  пробегали  босые  пятки хохочущей неуловимой красавицы. Стоило  мне
встать, как справа, слева,  сзади меня били, хватали, крутили гибкие нежные,
но удивительно сильные  и точные руки, а казалось бы уже захваченная в замок
тонкая талия, проваливалась мне под ноги, в лицо летели густые белые волосы,
потом мелькали перед глазами вытянутые руки, а та же попка так поддавала мне
между ног, что я враскорячку летел прямо к растопырившему на Таню руки отцу,
который только ахал и крутил головой, от этого вулкана.
     Устать при такой неутомимой партнерше было просто невозможно.  Только к
полудню мы, наконец, решили искупаться.
     Волны  едва позволяли  войти  в  воду и  без  конца  срывали с  Тани ее
тряпочку,  которую  она,  отчаявшись,  просто  закинула  за  шею и по-детски
радостно  подпрыгивала, раскинув руки, навстречу прозрачным голубым с  белой
пеной  волнам, которые подбрасывали вверх блестящие на  солнце упругие белые
шары... Мы оба завороженно смотрели на эту игру природы человеческого тела.
     ***
     "Арнольдыч, -  кошечкой  ластилась к папе  Таня,  сияя голубизной глаз,
когда  мынаправились  к  причалу.  - Ты меня покорми тут, а  то я опять буду
этого сноба смущать. Жрать хочу, спасу нет. Пока  еще доедем, пока усядемся,
да пока вы все наговоритесь!.. Тут  же  есть какая забегаловка, хоть пирожок
заглонуть, а?"
     "Таня, что за язык! - сердился  я. - Это она так нарочно придуривается,
папа.  Для тебя.  Провоцировать  -  ее  любимое занятие.  "Миледи"  чертова!
Терпеть ее не могу!.."
     "Феличка, полюби меня,  - совершенно разошлась Таня, повисая теперь  на
моей  руке. -  Что  тебе  стоит?  Ну,  хочешь  я  ради тебя  поцелую  твоего
па-апочку? Смотри, как он меня любит. Правда, Арнольдыч?"
     "А ведь не пила! - восхищался папа. - А если ее еще и напоить?"
     "Во!  Идея...  Напоите меня  и приволоките под  мышки в свой  приличный
еврейский дом  пьяную русскую девку. А я там буду громко икать и материться,
а? Чтобы все было по теории кое-кого."
     "Эта "кое-кто" - не на шутку рассверепел я, - между прочим, моя мама. А
ты пока еще никто!"
     "Прости, Феличка, свою дурочку!.. Ты прав. Кто я тебе? Больше  не буду.
Но если не покормишь, берегись! Я-то смолчу, а вот мои голодные кишки!.. Они
же мне не подчиняются и весь ваш дом на рога поставят. Если  ты свою красулю
сейчас не покормишь, бедная твоя ма-амочка снова  будет  комплексовать,  что
сыночек на такой свинюшке жениться собирается. Ну,  ради нее,  родимой, хоть
один пирожочек, в такую  красивую пасть, а?.. Нет, ты посмотри только, какая
у твоей  любимой очаровательная и голодная па-а-асть!..  Жрать давай, понял,
ты, садюга?.."
     ***
     "Феликс,  - прямо шипел от  сжигавшей его страсти папа на катере, когда
счастливая Таня  задремала  на палубной  скамейке после закусочной, жмурясь,
улыбаясь и вздрагивая во сне, а мы с ним склонились над белой пеной от винта
за  кормой.  -  Это такая женщина, каких  у тебя никогда,  никогда,  никогда
больше не будет! Если ты на ней не женишься, женюсь я!" "Замолчи... Подумай,
КОМУ ты это говоришь!" "Я просто как в бреду..." "Оно и видно!"
     8.
     Папа действительно стал сам не свой.
     В саду с матом запустил в чужую кошку тяпкой  так, что расшиб вдребезги
свою  же  любимую  старинную  амфору   с  редким  африканским  цветком.   На
менясмотрел волком. Стоило показаться маме, как  он начинал шипеть, морщась,
как  от  боли.  Улыбался  только, когда  смотрел  на  Таню.  Дело  принимало
нешуточный оборот, и я решил немедленно увезти  ее подальше от незадачливого
тренера, обезумевшего после слетающей тряпочки.
     Тем более, что Танедавно были обещаны походы по Крыму.
     В сорока километрах от Севастополя, в Байдарской долине с большим селом
Орлиное жил папин боевой друг дядя Витя Полищук, у которого я часто проводил
целые месяцы в детстве. Дядя Витя, естественно, тут же глаз положил на Таню,
как,  по  всей  вероятности, принято в морской  пехоте,  но  тетя Груша, его
благоверная, способна была всех нас при случае пришибить одной левой. К тому
же,  у нее  был такой бюст,  рядом с которым  Танин выглядел  бы безобидными
прыщиками на  бледном тельце.  Так  что  отставной  десантник  только  робко
щурился у своих ульев сквозь  сеточку под соломенной шляпой, глядя, как мы с
Таней на стремянках собираем вишни.
     Мы остановились  в  этом  райском саду на один день, чтобы на заре уйти
пешком в Ласпи, к самому замечательному морскому берегу в моей жизни.
     Ах, не верьте, не верьте  тем, кто говорит, что Израиль  похож на Крым!
Разве что  Байдарская долина несколько напоминает  Галилею, но  это же самое
бедное место  в  горном Крыму,  не  говоря  о  Южном  береге.  И не  верьте,
пожалуйста,  что  Средиземное море в Израиле не хуже Черного моря у  берегов
Крыма!..  Даже  на  пародию  не похоже.  С  его-то  горячей  зеленой  водой,
коварными  течениями, ядовитыми  медузами и подводной  пустыней сродни точно
такому же безотрадному пейзажу на берегу...
     Мы нацепили рюкзаки, взяли палатку, ласты, маски и тронулись в путь еще
до  восхода  солнца.  Первая часть  нашего пути пролегала  среди дурманящего
аромата  табачных плантаций,  а  потом  мы  оказались в  экзотическом глухом
ущелье между  поросших  диким  кизилом  серых отвесных  скал.  Четверть часа
спустя оно вдруг оборвалось.
     Перед    нами    было   бескрайнее   море,   голубой   цвет    которого
подчеркивалсяуходящей в небо синей горой  на фоне розового рассветного неба.
Среди ее зеленых отрогов светились белые постройки и узкие пляжи.
     Рассвет отразился на поверхности  расцвеченного нежными мазками течений
моря розовым дрожащим свечением. Потом сразу зажглось и заблистало отражение
ослепительного диска, появившегося из-за мгновенно почерневшей горы.  В этом
сиянии исчезли отроги, берег и часть моря, прикрытые тенью.  Вода радостно и
уверенно  заискрилась,  меняя рассветный глубокий  синий  цвет на набиравшие
яркость и силу дневные голубые оттенки.
     Таня замерла от этой привычной мне игры света и теней.
     "По-моему,  ничего  подобного  в  природе  не  существует,"  -  наконец
выдохнула она.
     "Существует, -  поцеловал я ее носик. - Глаза моей любимой "миледи".  Я
давно мечтаю тебе показать их со стороны. Такое богатство цветов свойственно
только этому морю, твоим глазкам и сапфирам!"
     "Спасибо, -  горячо шепнула она, вытирая слезы тыльной стороной ладони.
- Когда ты так красиво врешь, во мне снова просыпается иллюзия,  что ты меня
все-таки любишь..."
     "Тогда, - надел я рюкзак, - вперед!"
     "Куда?.. - оторопела  она.  - Я думала, что  посмотрим  твой уникальный
рассвет и обратно. Стой... Ты куда  это?.." "Вниз." "С такого  обрыва?!  Без
парашюта..." "Не бойся, Тайка, ятут с детства каждую тропинку знаю."
     Я-то  знал!  Мои  ноги  сами  стремительно   находили  нужные  опоры  и
перелетали с  уступа  на  уступ, а вот  ей  потребовалось  немалое  мужество
следовать за мной  по чуть ли не  отвесным скользким от осыпающихся камней и
сосновых игл тропкам между извивами  серпентина. Я  ловил  Таню,  когда она,
вытаращив глаза,с громким  топотом тормозила подошвами  кед  на выщербленном
асфальте.  И замирала  с неизменным  "Уф...",  едва собираясь  с  духом  над
обрывом перед очередным броском вниз.
     Лицо ее  стало  каменным, а глаза  светлели  только когда путь  недолго
лежал  по горизонтальному  участку вдоль дороги до входа в очередную тропку.
Один раз  она  остановилась  на дрожащих  подгибающихся в  коленях  ногах  и
сказала  глухо: "Убейте  меня,  но я дальше не  пойду.  Это  же... это  выше
человеческих сил..."
     Тропинка здесь вилась у подножья стены, сложенной из чудом зацепившихся
некогда,  при последнем землетрясении,  и теперь  нависающих  острыми краями
багровых гранитных обломков размером с вагон каждый. Вверх эта стена уходила
в самое сияющее уже дневной голубизной небо, а под ногами громоздились такие
же огромные скалы,  ниспадающие  в бездну,  на  дне которой  продолжала себе
виться среди зелени узкая лента -  серый асфальт  серпентина  с окаймляющими
его белыми столбиками со стороны обрыва.
     Я вернулся, снял с Тани рюкзак,  пронеся  его над пропастью, и  нацепил
его себе  на  плечо.  Потом осторожно повернул бедную обитательницу плоского
чухонского края лицом к стене и спиной к  обрыву. "Держись руками за камни и
иди боком  за  мной."  "Нет!  - отчаянно  крикнула она, размазывая слезы  по
щекам.  -  Спиной  к этому ужасу мне еще страшнее. Я лучше вот  так..."  Она
повернулась  лицом к  обрыву, вытаращила  глаза и  пошла,  как  по  карнизу,
перебирая  руками  стенку за своей спиной до  следующего  надежного плоского
участка асфальта.
     Зато при таком спуске  с бросками  по  тропкам от яруса к  ярусу дороги
море приближалось к нам с неестественной быстротой, на глазах превращаясь из
зыбкого синего  простора в живое голубое существо, шевелящееся  за зарослями
остро пахнущей туи.
     Наконец, задрожала за листвой кустов и иглами сосен белая пена прибоя и
послышался круглый рокот в нем гальки.
     "Все! - объявила Таня, садясь на эту гальку у самой воды. - У кого как,
а у меня ног больше  - нет... И никогда в жизни они больше  не отрастут. Ну,
ты даешь, Ильич! Взял и обезножил  такую ловкую девушку... Да у меня  вообще
больше  ни  на что  нет  никакого  адреналина. Это же... то  же  самое,  что
парашютисту сто раз за один спуск купол пропарывать! Садизм какой-то..."
     Мне, однако, было  не ло нее.  Надо было срочно выложить в тени скалы у
кромки прибоя воду, пиво и колбасу,  чтобы не оставлять  на солнце. У скалы,
за  которой  я  всегда  разбивал палатку  на мелкой и  мягкой гальке, я стал
раскладывать дно и ставить шесты, забивать колышки растягивать шпагаты.
     Несчастная  Таня все сидела с вытянутыми ногами и  бессильно опущенными
руками, открыв жарко дышащий рот и вперив в море остекленевший  взгляд, пока
я работал и насвистывал песенку, изредка на нее оглядываясь.
     Осознав, наконец, что она выглядит не лучшим образом, она поднялась  на
нетвердых ногах и стала снимать кеды и брюки.
     Я продолжал трудиться, раскладывая содержимое рюкзаков и не  обращая на
свою попутчицу  никакого  внимания.  Она пошмыгала  у меня за спиной и робко
окликнула: "Молодой человек, вы там никого не  забыли  случайно, по дороге с
вершины?"
     "Немедленно одевайся! - вызверился я, увидев на ней только ослепительно
белый  на  фоне  загара  бикини  из  собственной  кожи.  -  Совсем  одурела,
стриптизерка чертова!" "А че? - кривлялась она, потягиваясь. - Мы же с тобой
дикари. Кого тут стесняться?" "Идиотка, - шипел я, затравленно  оглядываясь.
- Тут же пионерский лагерь и погранзастава. Патрули каждые пять минут ходят.
С автоматами, между прочим... А то и с собаками!"
     "И бойцу на дальней на границе, - мстительно запела она, демонстративно
похлопывая себя  по груди,  -  от Танюши передай привет.  Пусть  он вспомнит
девушку нагую, пусть услышит, как она звучит... Ладно, ладно, не комплексуй,
я оденусь. Можно подумать! Что я от них закрою своим-то купальником?.. Феля,
я уже  есть хочу, - объявила она, оглядвая наши припасы. -  Серьезно. Ну, не
сердись.  Я  же про пионеров ничего не знала. А можно мне к ним хоть на день
устроиться в лагерь  пионервожатой, а? Там  ведь  три раза  в  день кормят!"
"Нельзя." "Чего  это вдруг? Я  тебе кто? Я морально  устойчивая. Я только на
твоих тропках от страха шатаюсь. Фель, давай обратно пойдем  другой дорогой,
а?  Просто  по  серпентину?" "Нельзя. Это  вдесятеро  дальше." "Заладил.  То
нельзя,  это  нельзя.  А  поесть-то вообщедашь?" "Вот  рыбы набью  острогой,
сварим уху.  Потерпишь."  "Ничего себе!  А если  ни  одна  рыбешка  тебе  не
подставится?  Нет,  мы  так не  договаривались. Хлеба хоть  дай,  жлобина! -
зарычала она, запуская руку в рюкзак. - Нафиг народу  любой Ильич  без хлеба
голодным!.. О! Тут, между прочим, и колбасой пахнет."
     ***
     Весь день  мы плавали с масками, слыша только серебряный  плеск воды  и
наши глухие вдохи-выдохи в  трубки.  Над зарослями  морской  травы и  синими
провалами искрилось  бликами голубое пламя от вертикальных солнечных  лучей,
преломленных и переливающихся  в  глубине. Таня сделала мне под  водой знак,
показывая на  эти сполохи. Я поднял маску на лоб."Не слышу!" -  сказала она,
загадочно улыбаясь. "Чего не слышишь?" "Комплимента  глазам  твоей "миледи".
Такие оттенки синевы вижу, а восхищения не слышу!"
     Я стал ее  целовать. Она поспешно  задвинула маску на  шее за  спину  и
опустила  обе свои тряпочки.  "Тайка!  - тревожно  оглядывался я.  - Патруль
же..."
     "Где  имение,  а  где  вода, -  жарко целовалась "миледи", -  нужны  мы
каким-то пограничникам! Мы же не диверсанты какие-то в гидрокостюмах. Вполне
голые советские любовники..."
     Патруль действительно  появился  на тропке,  вьющейся над пляжем - двое
парней в  зеленых  фуражках  и  тяжелых  сапогах,  но  на  нас  они даже  не
оглянулись.
     "Да у них и бинокля-то нет, - успокаивала меня Таня. - И что  им вообще
видно-то? Две головы над водой... Зато что у нас с тобой под водой-то!.."
     ***
     Рыбы  тогда  в  Ласпи было в  избытке. К вечеру  уха была съедена, пиво
выпито. Ночь настала почти мгновенно. Гора, что целый день нависала над нами
застывшим нарядным серым облаком на синем  небе, стала черной, поглощая одни
созвездия и выдвигая другие, отчего казалось, что  она поворачивается вокруг
вертикальной оси, медленно и неотвратимо падая на нас.
     Разглядеть  нас во тьме, да еще за скалой с тропинки  было  невозможно.
Патруль светил  только себе под ноги довольно высоко и далеко.  Мы  плыли  в
невидимой  воде, едва шевеля  ластами.. Таня сидела верхом на моих  коленях,
прижавшись щекой к моему лицу, изредка  привставая,  опираясь  на мои плечи.
Море маслянисто блестело в безлунной ночи, отражая звезды.
     "Феликс, смотри какое чудо! - шептала она. - Мы же с тобой летим - одни
среди  созвездий...  Феличка!  Что бы  с  нами  ни  случилось,  этот  миг мы
запомним, как самый счастливый в нашей жизни, правда?.." "Неправда. Для меня
любой  миг с  тобой  неповторим  и  запомнится  навсегда... И  ничего с нами
плохого не будет! Не вглядывайся в пропасть, Тайка!"
     9.
     Папа  уже ожидал нас в  Орлином  со своей "волгой".  Они  с дядей Витей
устроили под вишнями традиционную дегустацию, то есть перепробовали настойки
из десятка разного цвета  деревенских бутылей, после чего  папа заявил,  что
морская пехота не сдается, надел  дяди Витину соломенную  шляпу с  сеткой от
пчел  и, шатаясь,  пошел напролом свозь  заросли  смородины к  машине.  Таня
помогла  ему  нащупать  руль  и  тотчас  со  смехом  плюхнулась  рядом.  Мне
оставалось только сесть сзади, прощаясь с жизнью.
     "К-к-куда  прикажете, миледи? - выдавил он, заводя мотор и соскальзывая
руками с руля. - К-карета п-подана!" "Папа! Ты пьян..." "Т-таня! Этот салага
говорит,   что   его   отец,  морской   пехотинец,   между   прочим,   пьян.
П-представляешь? Я - пьян!"
     "Ты, Арнольдыч, как стеклышко. Жми на газ и вези меня побыстрее прямо к
вашим вкуснющим голубцам.  Я  по ним  тут соскучилась  с  этими галушками да
варениками. Будут мне голубцы? Или Казимировна объявила мою голодовку?" "Все
тебе будет, миледи.  Пусть только кто-нибудь поднимет на тебя свой  облезлый
хвост!.. Ты знаешь, Таня, вообще, что т-такое вообще морская пехота?.."
     ***
     Вам  никогда не  случалось  спускаться  по  извилистой  горной дороге с
пьяным вдрызг  водителем, которому,  к тому  же, без конца  спадает  на лицо
сетка, а  сам  он больше смотрит на  развеваюшиеся на встречном ветру волосы
сидящей  рядом с ним  блондинки, чем на дорогу? Справа  отвесная бесконечная
скала, слева  -  бездонная пропасть  за хрупкими белыми столбиками,  а из-за
бесчисленных поворотов вылетают встречные машины...
     Папа  сыпал   солеными   флотскими  анекдотами,  обгонял  туристические
автобусы  по встречной  полосе,  нажимая  на  газпри каждом  взрыве Таниного
смеха.
     "Быстрее,  полковник! - в  восторге визжала проклятая  "миледи", пока я
стискивал зубы, чтобы не зажмурить глаза. - Слабосильный  ты, или у тебя уже
мотор не  тянет?  Газ, газ жми!  Жить захотят  - объедут!  Во!  Видел? Какая
реакция! А какие глаза...Что я тебе сказала!..Газ!"
     В этот  момент я и обожал, и ненавидел ее одновременно, наслаждался  ее
смехом и бешено ревновал, обмирая от страха и еще больше боясь, что Таня это
заметит.
     Мы  влетели  на  Сапун-гору с  таким  свистом,  что первый  же  гаишник
вылупился  на  соломенную шляпу с сеткой, а  потом погнался за нами, выжимая
все из своего мотоцикла.
     "Моррская  гваррдия идет  уверренно, - ревел папа.  -  Любой  опасности
глядит она  в глаза!  - звонко  подхватила Таня.  - В боях испытана, в  огне
проверена,  -  орали  они  вместе,  -морррская   гварррдия  для   недррругов
гррроза!..".
     Он  ухитрился на  бешенной  скорости с треском,  сизым дымом  и искрами
вписаться в какой-то узкий переулок среди глухих белых каменных заборов, где
сроду не проезжала ни одна машина. Гаишник, естественно, пролетел мимо у нас
за спиной, а мы  стали  истерически хохотать, хотя я  с ужасом почувствовал,
что успел намочить в штаны. Спасибо хоть в темные... Таня страстно  целовала
меня,  потом  чмокнула  бравого  полковника  в щеку:  "Ты  был  неподражаем,
Арнольдыч!.."
     На визг тормозов, скрежет металла и наши голоса в переулок открылись со
всех сторон  двери и посыпались проклятья.  Папа долго выклинивался  оттуда,
обдирая краску с кузова. Выкатившись, он тут же поменял номера на  запасные,
каких у него оказалось в избытке, спрятал подальше шляпу и велел нам с Таней
откинуть  назад кресла и спрятаться за занавесками багажника пикапа. Гаишник
ошеломленно оглядывался  на  перекрестке,  не  обратив  никакого внимания на
"волгу" с импозантным водителем, проезжающим мимо с похвальным смирением.
     Это были последние счастливые минуты нашего общения с "миледи",
     10.
     так как,  когда  мы со смехом  ввалились домой, во дворе было  тесно  и
шумно. Приехала моя компания.  Те, с кем Таня так боялась тут встретиться. И
мама им, конечно, успелаизлить наболевшее.
     Элла тут же бросилась мне на шею, целуя в губы. Регина, девушка Валеры,
норовила сделать то же самое, а Гена и Валера  жали руки  мне и папе, а Таню
словно не замечали. От ее счастливого настроениятотчас ничего не осталось, и
начались   те   самые   метаморфозы,   которые   все   злорадно   подмечали,
передразнивали, подмигивая друг другу и делая страшные глаза.
     "Таня, -  сказал я  как можно громче. -  Поди спроси,  не нужна ли маме
помощь."
     Словно проснувшись,  все тут же стали с ней здороваться. Мое  замечание
показало им, что я уже поселил Таню в семье. Все мгновенно посерьезнели.
     ***
     Конечно, народ  был во  всеоружии. Элла  взяла  на  себя роль атаманши,
Регина  была настроена еще агрессивнее, а  парни  с интересом  наблюдали  за
начавшейся баталией. На барабане полководца  на холме сидела в сером сюртуке
моя мама.
     Эллочка  начала  атаку с  демонстрации  своих  бесчисленных  нарядов  и
причесок  на фоне Таниной  бедности.  Регина  внимательно  следила  за всеми
Таниными   ляпами   для    непрерывного   глумления.    Все   демонстративно
переглядывались при каждой ее реплике, повороте носа или бурчании живота.
     Таня держалась достойно.  "Пусть неудачник плачет!" - небрежно заметила
она, когда я попросил ее не обращать на них внимания.
     На каждый новый умопомрачительный наряд Эллы за столом или при выходе в
театр Таня могла отвечать только  откровенными ласками  своего Феликса,  что
приводило воительниц в исступление.
     ***
     "Неужели ты  и  теперь ничего  не видишь? - шептала мне мама. - Она уже
поняла, что согласия твоих родителей на ваш брак никогда не будет, но терпит
общее презрительное отношение только потому, что без нас  с тобой вообще  не
могла бы уехать на лето из холодного Ленинграда в Севастополь. На что бы она
здесь  снимала  угол и питалась? Кто бы  за нее  расплачивался  в ресторане,
покупал билеты в театр, как, кстати, и в Ленинграде?.. Если она здесь больше
не твоя потенциальная невеста, то кто? Безнравственная содержанка! Но  этого
периода своей жизни она тебе никогда не простит. Как только другой предложит
ей содержание  лучше,  она  цинично  пошлет  тебя  к  чертям!  Так вели себя
содержанки  всех  времен  и  народов.  Поэтому  приличные   молодые  люди  и
обращаются с ней соответствующим образом." "Мама, - тщетно защищался я, - ты
даже не представляешь,  что для меня значит Таня! Вот тебе написали  о нашей
лыжной прогулке на даче, но знала бы ты, что там было потом!.."
     "Не может  быть,  -  задыхалась мама. - Ты просто  выдумал..." "Я  тебе
рассказал для того, чтобы ты поняла, как она меня любит икак безгранично мне
доверяет! Как  же я  могу ее  после этого  бросить? Я ни  одну  другую  даже
представить не могу в такой ситуации."
     "Еще бы!.. Кто еще способен вступить в такие особые отношения"?"
     ***
     Потом  мы пошли в театр без Тани: она жаловалась на боль в ухе, и  мама
даже  закапывала ей коньяк, который  считала  лучшими  ушными  каплями. Таню
знобило, и она легла спать, как только мы все ушли.
     А мама с  тетей Раей разыграли для нее давно задуманную сцену, будто бы
не зная, что  она все слышит. Таня, в свою очередь, прекрасно понимала,  что
собеседницы  знают,  что  их слышат,  но,  тем  не  менее,  горячо  одобряют
откровенную  травлю. Тут мама как бы вскользь заметила,  что я  это негласно
одобряю  и  наблюдаю  со  спортивным  интересом.  Дескать,  каждого  полезно
"проверить на вшивость" (знакомое Тане действительно мое выражение), то есть
до какой степени она  безнравственна и что еще  способна стерпеть  в гостях.
Мол, я ее давно терплю  только,  как идеальную содержанку, готовую на  любое
унижение. Чтобы доказать это, мама намекнула, на наши "особые отношения".
     11.
     Наутро я обнаружил, что ни Тани, ни ее старенького чемодана в доме нет.
Не было, к тому  же, и папы, хотя его  рыбацкие снасти в беспорядке валялись
прямо на тропинке к калитке. Не было и нашей "волги".
     Мысль, что папа  просто увел у меня Таню не оставляла меня, да, боюсь и
маму, до тех пор  пока  к  полудню не вернулся мрачный как туча  глава нашей
семьи  и сказал,  что  отправил  Таню в  Ленинград  на  самолете.  Я сгоряча
объявил, что немедленно  лечу  за ней вслед,  но мама, впервые в моей жизни,
совершенно спокойно сказала: "Лети, если у тебя есть деньги."
     До сих пор этого слова  для меня вообще  не существовало. Я всегда брал
из папиного  ящика  столько, сколько мне было надо,  а в  Ленинграде  просто
снимал сколько хотел со  своей сберкнижки, куда  папа переводил мне средства
на жизнь.
     "Я что, исключен из семьи? - грозно начал я. - Что значит, "если у меня
есть деньги"?  С каких это пор у нас  появились личные,  а  не общие деньги?
Папа,  мне нужна тысяча рублей,  чтобы в Ленинграде  уладить мои отношения с
Таней. И я эту тысячу возьму..." "Нет, сын, - вдруг сурово сказал полковник.
-  Не  возьмешь, потому, что на  это я  тебе денег  не  дам.  Хватит  мучить
хорошего человека. Ты ее не стоишь. Ты мог, видя, что тут творится, уехать с
ней на  весь отпуск  к Полищукам, вернуться в  Ленинград, даже  выгнать ради
Тани их всех - он свирепо обвел жестом притихшую компанию - к ебаной матери!
Но ты не мужчина, хоть я из тебя и сделал бойца. Ты - сын этой заразы. А они
с Таней биологически  несовместимы в одном  доме.  Поэтому  одной из них тут
делать нечего! Она правильно  сделала,  что уехала. Жаль только,  что  я сам
слишком  стар  для брака с  этой благородной  женщиной! Уж  я бы не позволил
поносить  свою  возлюбленную,  наблюдая  с   любопытством,  как  она  сносит
унижения. Растил, растил сына - а вырастил кусок говна..."
     "Во-от как! - поразилась мама.  - Благородной? Я для тебя уже плебейка?
Я давно заметила, что она и его в себя влюбила! Старый развратник специально
напросился  в  тренеры, чтобы  ее  полапать, а  потом из комнаты  через окно
подглядывал,  как она моется  под душем...  Вот  дрянь! Пыталась  не  только
окрутить моего сына,  но заодно и мужа у меня отбить?! Пусть только появится
снова в моем доме! Я ее отравлю, как собаку... Клянусь вам при всех!"
     "Да чего это  вы  тут все ссоритесь? -  ликовала Элла. - Вы  радоваться
должны, что она наконец  смылась! Там,  где "миледи" появляется,  все тут же
летит кувырком. Если бы Феликс на ней женился, этот милый дом превратился бы
в ад. Она  бы соблазняла дядю Илью, тетя Софа ее бы пыталась отравить, а она
бы, догадавшись, чьих  это рук  дело, спалила бы нафиг  весь наш легендарный
Севастополь! Вы что, не знаете, что началось у Богунов, когда она всего лишь
как-то переночевала у них прошлой весной? Скажи, Гена!"
     "Дина тогда ее пожалела, - весь  дрожал от возбуждения мой лучший друг,
-и пригласила у нас обсушиться после ливня. Только и всего! Ее там прекрасно
приняли, накормили, переодели. Но она  тут же влюбила в себя  папу так,  что
наша семья до сих пор не может придти в себя..."
     "Я  не знала...  -  съежилась мама.  -  Мне  никто  про этот случай  не
рассказывал...  Так мой идиот  действительно мог  с ней улететь,  Господи!..
Какое счастье, что у нее хватило ума или... расчета послать его к чертям!.."
     "Теперь-то  ты понимаешь, Феликс, - вступила тетя Рая,  - чего ты чудом
избежал? Нет, тут я с  вами  обоими  согласна, Дашковские! Никаких уговоров.
Только власть употребить. Никаких бесконтрольных денег я бы Феле  больше  не
давала.  А без денег  такие  дряни  естественным образом перестают  играть в
любовь..."
     12.
     Для меня немедленно  настала  та самая бесконечная пытка насильственной
разлукой, которой хотела избежать Таня, выстроив себе убежище на краю света.
Буквально все в  доме  и в городе без  конца напоминало мне только о  ней. Я
несколько раз, словно спохватившись, кидался то в свою комнату, товуголок за
печкой, где я  так недавно ее  безответно целовал.  В переполненном голосами
дворе и доме, как и в битком набитом курортниками городе словно стало пусто.
Тоска нарастала с такой силой, что  в отв