Previous Home 


* 3.ЭЛЛИАДА * 

     ОТКРОВЕНИЯ ЭЛЛЫ КОГАНСКОЙ
     
     Вот  настала  и моя очередь поделиться воспоминаниями  о  своих ПОИСКАХ
УБЕЖИЩА  ОТ  РОКОВОЙ СИТУАЦИИ.  Как вы  поняли  из  откровений  моих  бывших
однокурсников,  все мои  надежды, планы, вся моя  жизнь тогда были разрушены
наглым  вторжением в  них  особы, которую  Феликс в  своих записках пытается
изобразить в виде великолепной "миледи".
     Хотя,  если что и было в  Таньке  Смирновой от миледи  Александра Дюма,
кроме  соломенных волос  и голубых  глаз, так это бессовестность,  носившая,
кстати, совершенно  кондовый  характер!  Так что напрасно  авторы  "Тайки" и
"Миледи"  надеются,  что  читатель  может  в  нее  влюбиться. Уважающий себя
мужчина  и месяца  рядом  с ней не прожил бы - с ее-то вечными  проявлениями
своего свинства! Тут Феля, к тому же, упомянул о ее якобы дворянских корнях.
А я  уверена, что ни  один  дворянин и  близко не  проскакал от ее предков -
крепостных  крестьян во всех обозримых поколеньях.  Но вот кто у  нее  точно
были в роду, так это  ведьмы  северных лесов.  Околдовать она  могла любого!
Именно таким путем она и искалечила мою молодость...
     Если  Танька в своих воспоминаних  только  вскользь упоминает  о  своей
внешности,  то  Феликс неизменно  рисует  вам  роскошную  женщину,  хотя  не
понятно, кого из  просвещенных  читателей  восхитит описанная даже и голой в
самых  не подходящих  для  этого ситуациях красавица с  голодными  глазами и
бурчащим  животом.  Он,  конечно,  пытается  таким  образом  подчеркнуть  ее
человечность.  В  противном  случае,  остается  бездарное  описание  излишне
полногрудой  блондинки с обложки  "Плейбоя".  Так там  хоть  это сделано  не
дилетантом с претензией на знание женской психологии и сексуальности.
     Впрочем, чего еще ожидать от околдованного оболтуса!
     Вы спросите, зачем же тогда я их сочинения внимательно прочитала и даже
сама  взялась за перо?  А как же иначе могу я защитить мое  имя, которое они
(оба!!) злорадно втоптали в грязь.
     Я узнала об этом уже в Израиле, а началось все с того, что Феликс вдруг
появился  в  своем знакомом мне  еще со времен  нашей  молодости  нездоровом
возбуждении  и  заявил, что  мы едем в пятницу в гости... к  Тане. Надо  же!
Прошло столько лет,  а он  ее разыскал в миллионной алие и  снова  горит  от
одной  мысли с ней сблизиться... В  их-то  возрасте!  Действительно, человек
слеп даже перед зеркалом.
     Как ни странно, и все прочие тут же  захотели попасть на званный ужин к
"миледи".
     Особенно,  естественно,  загорелся  наш семейный позор  -  доморощенный
клошар и бывший полковник морской пехоты дядя Илья. Надо же! Старику восьмой
десяток, а он сияет, как салага перед первым увольнением - напомаживает свою
дурацкую косичку. И его приятель и ровесник, мой папа, тоже засуетился, хотя
о "миледи" слышал только  от меня и,  естественно, ничего хорошего. И бывший
адвокат, Динин папа, которого она так гнусно  описала в своей части... Ну не
идиоты  ли! Одно  упоминание  "миледи"  привело  в  смятение всю эту старшую
группу  нашего дома  престарелых. О Гене, Валере  и  Феликсе я и  не говорю.
Вообще одурели - собрались в кружок и шепчутся.
     Нам с Диной и  Региной оставалось только, как в  добрые старые времена,
тоже собрать военный совет, к которому примкнули наши встревоженные старушки
- тетя  Соня, тетя Фира и моя мама.  Родители Валеры и  Регины, если вам это
интересно, остались в Питере - хранителями наших квартир... Потому что, если
случится чудо  и безнадежно больная Россия начнет выздоравливать, то вся эта
так  называемая  алия  расстает  как снег  весной.  Уж  кто-кто, а я  в этой
"еврейской"  стране и дня не останусь... Пусть Таньку тут считают русской, а
не меня! Я еврейка и предпочитаю естественный антисемитизм гоев извращенному
антисемитизму израильтян.
     Так  что  же  привело  столько  умных  людей  в  смятение?  Что  вообще
происходило  на  самом  деле  в  те далекие шестидесятые-семидесятые,  когда
именно я, Элла Коганская, а  отнюдь не разрекламированная в Фелиных записках
корова по имени Татьяна Смирнова, и была первой красавицей?
     Если  вы все  все  еще под гипнозом двух первых  частей  формирующегося
странного  романа  нашего  бывшего  однокурсника  с  идиотским  псевдонимом,
посмотрите  на  наши фотографии  того времени.  Или  просто представьте себе
Мерилин Монро (даже и с неповторимой статью принцессы Дианы) в роли Таньки и
Одри Хепберн в роли  меня. И решите сами, кто из нас интереснее, женственнее
и аристократичнее...
     1.
     1.
     Мы  с  Феликсом родились  сразу  после  войны и росли в славном  городе
Севастополе. Чтобы вы поняли,  насколько Танька и околдованный ею друг моего
детства заврались, описывая  даже саму семью Дашковских, я бы пригласила вас
посмотреть альбом фотографий военных лет. Женщине, которую Танька фамильярно
называет  "Казимировной", на  этих снимках  не более двадцати лет, а она уже
имела два боевых  ордена и не была представлена к Герою Союза только потому,
что  не вписалась в  какую-то  разнарядку  по  засилью. В батальоне  морской
пехоты,  которым командовал капитан Илья Дашковский  были двое разведчиков -
парень  и  девушка.  Тетя  Соня  с  моим папой,  Юрой  Коганским, изображали
арийскую  пару  -  обер-лейтенант  с  военной  переводчицей.  Есть  даже  их
фотография  в  немецкой  форме,  сделанная   в  оккупированной  Феодосии.  В
очаровательной,  кстати,  блондинке  можно  узнать  бывшую  студентку  иняза
Сонечку,  ставшую  потом  мамой  Феликса. Она  не  только  блестяще  владела
немецким, но и стреляла без  промаха, знала  все  приемы  рукопашного боя  и
минное дело. И перед высадкой они  немцам такое устраивали, что те приходили
в себя, когда наши уже карабкались по скалам, а корабли отходили в море. Все
трое отличились повсюду, где были десантные операции.
     Так что  писать с презрением о  такой женщине  Танька  может только  от
своей очень большой "аристократичности"! А уж вторить  лжи и хамству о своей
маме может  только "очень любящий" сын, не правда  ли?... Динамо, видите ли,
она крутила на кухне - вот и все добрые слова  проклятых любовников о  Софье
Казимировне...
     Теперь  обо мне. Отвергнутая  за ненадобностью  и  никчемностью подруга
детства писаного красавца и сексуального  гиганта Феликса. И все!  А то, что
мои  работы  побеждали  на   всесоюзных  математических  олимпиадах,  что  я
перворазрядница по шахматам, свела вничью с  самой Ноной  Гаприндашвили, это
вам  всем  было бы,  по их мнению, не интересно... Главное, что, мол, Фелька
меня  опекал. Да его до седьмого  класса вообще били все, кому не лень. И не
он меня, а я его тогда опекала и отбивала.
     В пионерлагере он  как-то полтора  часа на выступе  скалы провисел  над
трассой, пока мальчишки-антисемиты пытались его оттуда палками сбить... Если
бы  не  я, его бы вообще не  было  для  утех этой "миледи"!  Я так бежала за
вожатой, что чуть сердце не разорвалось. Я после этого два дня шагу не могла
ступить  -  растянула все жилы на ногах. У меня тогда от напряжения  на пять
минут в глазах потемнело, а потомна всю жизнь головные боли. А он об этом  -
ни слова! Опекал меня и все, с-скотина...
     Да. Я его всегда любила.  Вот это  правда. Даже не с  первого класса, а
раньше,  с детского садика, можете  мне и не верить... Или,  можете, как  вы
привыкли, читая их  подлые "воспоминания",  смеяться над  моими чувствами. Я
его любила потому, что красивее мальчика, а  потом парня я и вообразить себе
не могла... Да, я не стала к окончанию школы  кобылой,  как Танька, но уже в
детстве приобрела такое женское обаяние,  что  меня, если хотите знать, один
великий артист сам на улице  остановил, предлагал сниматься  вместе  в самом
знаменитом фильме того времени с  настоящей синеокой красавицей. Даже эпизод
хотел  специально  для  меня  придумать,  вот. Никому не предлагал,  а  меня
заметил, даже  к  нам домой приходил  и маму уговаривал  послать меня  после
школы  во  ВГИК, чтобы  "не упустить  русскую  Одри",  адрес  свой  оставил,
понятно?
     Когда  мы с девчонками ездили на вечера в  военно-морские училища,  яни
одного танца не простояла, а курсанты - народ переборчивый, и девчонок у них
всегда было вдвое-втрое больше, чем  их самих. А я  получала  приглашение на
очередной танец на лету вальса.  Как вам такая Эллочка? Похожа на  созданный
"мемуаристами" жалкий образ? В классе я заслуженно считалась самой  умной, к
тому  же. И в Корабелку я поступила совсем не по  протекции, как они там вам
напели, а сама! По дикому конкурсу.  И Таньку тоже видела, когда она сдавала
физику  и  шокировала  экзаменатора  своим  бюстом. Будь  он  чуть  поглубже
запрятан в лифчик  и блузка не такой прозрачной - больше  тройки не получила
бы, если хотите знать...
     Да, папа у  меня действительно  уже  был  к  моменту  описанных событий
адмиралом и профессором академии,  которую он  с  отличием окончил. Если  вы
помните те времена, то поймете, как "легко" было еврею достичь таких вершин.
А каким он был командиром корабля и преподавателем в училище!
     И  он с детства  внушил мне,  что любой старинный аристократический род
начинался с какого-то первого поколенья, и  что именно я, внучка местечковой
еврейки  и дочь русского адмирала, и являюсь аристократкой второго поколения
в новой  морской  династии  Коганских. Как  ближайшие  потомки барона  Петра
Шафирова.
     Папу  перевели в Ленинград, в академию, когда  я была в начале десятого
класса.
     А  Фелька, между прочим, меня тогда в  поезде  до самого Джанкоя зайцем
провожал, не мог расстаться. И в Корабелку он пошел только  потому, что туда
пошла я. И  в ней до пятого курса дружил  только со мной. Наш брак был делом
решенным, когда в  колхозе его  вдруг нагло и беспощадно, зная достоверно  о
наших отношениях, не отбила эта дрянь!..
     2.
     Она  бы на него и внимания  не обратила, не  то  что приняла на роль ее
первого  любовника,  если  бы  не  конфликт  с  Димой Водолазовым  по поводу
каких-то пропитых им наших копеек, заработанных в подшефном колхозе. Феликсу
это было обиднее, чем другим? Да он вообще денег не считал!
     Только потом  до  меня дошло, что он вдруг стал правдолюбцем только для
того, чтобы блеснуть перед Танькой, Я, конечно,  знала, что  он  с нее вечно
глаз не  сводит,  как, надо признать,  и все прочие,  стоит  ей появиться  в
аудитории со своей вызывающей походкой. Но заподозрила неладное только после
того эпизода с катанием на лодках  на прудах  Кировских островов,  о котором
Танька "скромно" умолчала, а  он так страстно и во всех мерзких подробностях
вам расписал.
     На  самом  деле все было не так! Валера стал  брызгать веслом, вовсе не
провоцируя  Танькиного моряка  на  драку,  а в  ответ  на его  антисемитскую
выходку.  И удрали мы потому, что на берегу собралось уже человек  десять, а
четверо пьяных даже  полезли в воду, чтобы  подтащить  нас  к  берегу  и там
избить.  Когда  мы  сдали лодки и  поднялись на  аллею, моряк  вовсю лапал и
целовал расстегнутую  до  пупа  блондинку,  сидевшую у него на коленях.  Мне
всегда омерзительны  эти страсти на людях,  от чего один  шаг  до публичного
секса. Так что  я была  совсем не против проучить  паскудницу раньше, чем ее
кавалера.  Но тут сидящая на коленях моряка  девка вдруг обернулась, и я тут
же узнала эти знакомые наглые глаза, которые Феликс в своем вранье описывает
с таким восхищением.
     Я  всегда  знала  Таньке  цену,  но  чтобы  студентка  старшего   курса
респектабельной Корабелки сидела тут, не стесняясь своей  обнаженной крупной
белой груди с явными следами поцелуев на  ней,  я и  представить не могла! А
наши идиоты тут же замерли.  С Феликсом такое творилось,  что я готова  была
его убить! А Танька, не прикрываясь и расслабленно  так улыбаясь, обращается
при  мне к моему жениху. Представляете, как ни в чем не  бывало!  Словно она
тут  в  строгом  костюме на  скамеечке с  книжкой сидит, а  не  на коленях у
знакомого  с  профессионалками  всех портов  мира  откровенного  антисемита.
Обнимает его за шею и успокаивает, что мол, это ее однокурсники, а потому не
тронут...
     Конечно, не  будь наши мальчики в  таком шоке от ее  непривычного  в те
годы поведения в общественном парке, моряку за его реплику мало  бы не было,
но  тут  их  мужественность  мгновенно  испарилась.  Как  просто  разоружить
порядочных парней банальной наготой...
     Гена  с  Валерой  между  собой страстно шептались, а  мой  жених шел  с
блуждающим взглядом.  Я  и  предположить  не  могла, что это и  было началом
катастрофы, которая произошла три месяца спустя...
     3.
     Так что в колхозе Феликс затеял драку с комсоргом Водолазовым  вовсе не
потому, что тот со своими собутыльниками присваивает наши заработки. Никаких
реальных денег нам за наш  подневольный труд  все равно  никогда не платили.
Расчет был и не на популярность у ребят из общежития. Ему нужно было только,
чтобы  его наконецзаметила вечно голодная и плохо одетая Смирнова. Вот он  и
стал  задирать  самого  сильного и грозного  нашего однокурсника,  да еще  с
довольно темной биографией. Да и сам Водолазов вызверился в основном потому,
что  Танька, ближайшаяподруга его девушки  Томки Сличенко,  азартно сверкала
своими  странными  глазами  из-под  капюшона  плаща.  Как  тут  не  проучить
показательно "еврейского мальчика с книжкой и скрипкой"!
     Я-то знала, что мой Феликс - сын и ученик отставного полковника морской
пехоты. Остальные же,  поголовно в него  влюбленные, девочки, подняли  визг.
Все, кроме "миледи", жаждущей привычного  людям ее пошиба уличного кровавого
зрелища. Вот уж у кого  глаза так и горели в ожидании посрамления красавчика
и богача парнем ее круга!
     А "жидок" красиво нырнул Димке под руку и тут же довернул  ее за спину,
уже сидя на  противнике. И драка на  этом тут же  кончилась. Дима  поднялся,
отряхнулся и  подал  "мальчику" руку. Ничто не ценится так в подобном кругу,
как сила.
     Казначей Стасик дал Феликсу  деньги на мясо с колхозного склада, а Дима
спросил,  кто  пойдет с  победителем. Я  не  сомневалась, что Феликс позовет
меня,  но тут  Танька,  сияя  своими  бельмами, рванула вперед,  решивв одно
мгновение всю мою судьбу...
     Вернулись они не скоро... И - прежнего Феликса никто больше не видел.
     Ни один человек не может поверить в катастрофу в тот же момент, как она
случилась.  Вот  и  я по инерции попыталась вечером увлечь  его  на  обычную
прогулку в наше имение. 
     ***
     Об этом надо  сказать  подробнее. Мы  с ним  от скуки  ежедневно  после
работы  в  поле  ходили к  заброшенным  прудам,  где  среди  жалких остатков
регулярного  английского  парка  с  пьедесталами  давно  сгинувших  античных
статуй, темнели пустые окна развалин барского  имения. Удивительный фантазер
Феликс  придумал  для  нас  с ним целый роман пушкинских времен. И я  просто
заболела этим дворцом. Я видела то  нашу с  ним верховую прогулку, то бал со
свечами   и   крепостным  оркестром  на   антресолях.   И   робкую  барышню,
превратившуюся  после  венчания  в  юную  светскую львицу,  обожающую своего
красавца-мужа - графа Феликса.
     Как-то  сразу исчезали  облезлые колонны,  едва  сохранившийся  паркет,
глазницы  окон  без  рам и  дикая  зелень  за ними, а подходили к  моей руке
разодетые  гости, сновали  лакеи с канделябрами, гремели шпоры  и шарахались
крепостные девки от грозного взгляда барыни.
     И вот даже и этой жалкой в  общем-то фантастики  я  была вдруг  лишена.
Когда я вечером напомнила о себе, он виновато опустил глаза и поцеловал меня
в  лоб,  не  обнимая.  Мне  это  очень  не понравилось.  "Что  случилось?  -
нахмурилась я. -  Уж не увлекся ли ты  "миледи", пока ходили за этой вонючей
дрянью, которую уж я-то точно и в  рот не  возьму?  Я  еще весной  на прудах
заметила, кто из нас тебе больше нравится.  Так ты сразу так и скажи. Только
уж больше ко мне не подходи..."
     Напугала!.. Спасибо  хоть, что в оставшиеся три дня нашего пребывания в
колхозе он ее наше имение все-таки не повел. Или она сама не захотела.
     Так зародился  в  моих снах и мечтах образ возомнившей себя  красавицей
строптивой горничной  Таньки, посмевшей  поднять свои  наглые синие глаза на
барина в присутствии молодой графини, не ведавшей снисхождения...
     4. 
     А мне все не верилось, что произошло непоправимое. Я обожала устраивать
ему сцены,  по  поводу и  без  повода.  Мне нравилось, как  он  переживает и
подлизывается. В конце концов, я сама  велела  ему  ко  мне не  подходить, а
потому избегала встреч,  набравшись терпения до  возвращения в Ленинград. Он
же всегда приползал просить прощения, даже если я была  явно виновата. И был
при этом так мил... Что вообще вспоминать! Сердца не хватит...
     Но моя власть над ним кончилась. С первой  же лекции он демонстративно,
перед всеми,  вывел  Таньку  под  руку из аудитории. Я глазам  не  поверила,
бросилась  сдуру к ним  наперерез,  а эта тварь так на меня взглянула, когда
они проходили  мимо!..  Сверху  вниз, как  на провинившуюся рабыню,  которую
снисходительная  госпожа  великодушно  изволила  простить... Только  что  не
отдвинула с дороги  или  не  подвела  к  зеркалу,  чтобы  продемонстрировать
разницу в нашей стати.
     Зато  Тамара Сличенко, без  пяти минут Водолазова, не  скрывала радости
победы. Проходя мимо, словно не нарочно толкнула меня таким же  как у Таньки
"бальным"  плечом  и сказала ехидно:  "Прости, Элла.  Засмотрелась  на самую
красивую  пару  в  институте.  Ты  что,  плачешь? Неужто  расстроилась? Зря.
Посмотри, как твой друг детства отлично смотрится со Смирновой..."
     И это мне говорила та  самая Томка, которая как-то  в очереди в  буфете
прошипела:  "Кончай  Коганская,  свои  еврейские  привычки  всюду лезть  без
очереди. В своей стране будешь нагличать..." Представляете? В те годы...
     Ладно, не стану я ничего об этом рассказывать. Те, кто пережил подобное
предательство, и так меня поймут. А те, кого Бог миловал, просто не поверят,
что вполне  нормальная девушка  может  в  одночасье превратиться  в злобного
маньяка. Способного на все. На все, понимаете?..
     Но еще  страшнее  для меня было сочувствие  наших.  Все тут же кинулись
выражать мне солидарность, понося "миледи" последними словами!
     С  ней мне и так было все ясно, но он-то! За что? Неужели только за то,
что  я ему  не позволяла лишнего,  а эта, скорее всего,  отдалась  в тот  же
вечер?.. О, Боже... где же справедливость?
     И  на  кого  меня  променяли! На дылду,  которая вечно шмыгает  носом и
крутит  им, когда волнуется.. Как  ему не противно, что она вечно не идет, а
демонстративно  выступает  бюстом вперед, что у нее бурчит в животе, так как
она всегда до неприличия хочет есть?  А как  она  набрасывается в буфете  на
макароны с  маслом, так как даже на сосиски у нее  нет  денег!  А в чем  она
вообще ходит! Куда он может  с ней пойти,  перед  кем  показаться? Перед  ее
пьяными  родственниками и  друзьями с  Дровяной  улицы?  Непьющий  еврейский
мальчик? В компании с полуалкоголиком Димкой Водолазовым?
     Или Феликс забыл,  как она  унизила Геночку Богуна, когда  тот от  всей
души  пригласил ее  на танец? Она при всех провела  его под руку к  большому
зеркалу и сказала,  обдав  ледяным  взглядом:  "Чего бы тебе, Гена, не найти
себе девушку твоего калибра? Ну посмотри на нас обоих - кто ты и кто я ?"
     Так  ему и надо!  Действительно совершенно не пара -  с его  ростом  по
сравнению с  такой кобылой. Да и не нужна ему  такая  дрянь! Это она  не его
полета!  Гена  три  языка знает, отличник, умница, а эта... Я молчу, а то вы
еще подумаете, что я на нее злюсь. Много чести!
     И  неужели  Феликса  не  смущал   Танькин  антисемитизм?  Ведь   только
откровенная юдофобка может дружить с Тамарой Сличенко и ее Димой.
     До сих пор именно на Фелю у  нас была вся надежда, если нас  задевали в
трамвае  или в клубе, если мы  смели вести  себя раскованно. И  вот командир
предает свой отряд и переходит на сторону врага...
     2.
     1.
     После открытого  предательства  моей  самой  долгой  дружбы и искренней
любви  я поняла,  что недооценила "миледи"  и что одной мне  ее не победить.
Мама, видя что  со мной  творится, осторожно все повыспросила, гладя меня по
голове, что почему-то очень любил делать Феликс и что меня неизменно обижало
и унижало - я давно не маленькая...
     "Есть два пути вернуть его  себе, - сказала мама, - завести другого, по
сравнению  с  которым Феликс почувствует себя ничтожеством, или сделать так,
чтобы в  его глазах ничтожеством  выглядела твоя  соперница.  Второй путь  и
проще, и вернее."  "Ну вот, - тотчас обиделась я. - Даже  ты считаешь, что я
его  не стою, что я не могу привлечь парня лучше Фельки..." "Я  вовсе так не
считаю,  но  у тебя же нет такого в данный момент на примете, не так ли? И у
него нет времени особенно  раздумывать: на  носу  распределение, а ты теперь
ленинградка. Дляего карьеры нет иного пути, кроме брака с тобой."
     "Сказала  тоже!  А  Смирнова  чем хуже? Она тут  родилась  и  всю жизнь
прожила."  "Серьезно?  А  я  из ваших  разговоров  поняла,  что  она живет в
общежитии, голодает и..."  "Голодает.  Но  живет  дома.  На Дровяной  улице,
представляешь?" "А где это? Я еще плоховато знаю город. Он слишком громадный
для меня." "Дровяная? Самые трущобы, достоевщина, обиталище героев рассказов
Зощенко. Там и вырастают такие... на мою голову!"
     "Хорошо.  Для прописки  брак с ней ему  годится.  А  кто его устроит  в
приличный НИИ? Я что-то  не помню,  чтобы  Феликс мечтал  о заводе.  А  Юрий
Ефимович - друг Антокольского."  "Папа сказал, что будет Фельку проталкивать
в любом случае, ради  боевой дружбы с дядей Ильей." "Тогда  есть только один
путь... У тебя нет фотографии  этой Смирновой?"  "Есть." "Вот эта?" "Как  ты
угадала?"  "Очень  эффектная  девушка,  Элла.  Очень! Гораздо опаснее, чем я
думала... И, зная Илью, я боюсь, что...  у  Сони будет больше проблем с ним,
чем с Феликсом, если он ее привезет в Севастополь. А какой у  нее характер?"
"Ее  называют "миледи",  представляешь?  По-моему, она способна  на  все..."
"Тогда на  Илью надежды  никакой. Она ему  крутанет попкой, и... Знаешь что,
доченька. Напиши сама Сонечке. Пусть знает, с кем ей предстоит породниться и
прожить остаток жизни.  Пиши пожестче, не  миндальничай. Лучше приври, вреда
не будет."
     "Приври! Мама,  да если я  напишу  половину того,  что мне  известно  о
"миледи"..." "Вот и напиши. А  потом еще напиши. Ты же знаешь, как Соня тебя
любит. Тебе она поверит. А я свяжусь с родственниками Феликса в Ленинграде."
     "Мама...  - закричала я. - Пусть он  ко  мне не  вернется...  Пусть!  Я
смирюсь... Но  я  не  переживу,  если он женится на  "миледи"!  Я  покончу с
собой...  Или убью  ее и пойду под  расстрел!" "Эллочка!" "Подожди, мама. Ты
сказала, что  поговоришь с его  родственниками.  Поговори.  Пусть ему найдут
другую. Пусть не меня, но - другую. Дину Богун,  например.  Да кого  угодно,
кроме  Таньки! Хоть  такую же проститутку, но  не ее... Я ее  ненавижу  так,
что..." "Элла! У тебя стали такие глаза...Как ты можешь? Опомнись..." "Мама.
Это очень серьезно. Я в каждом сне вижу,  как я  с ней расправляюсь. Я такое
вижу, что ни одной Салтычихе..." "Элла, тебе нужен врач!" "Мне нужно,  чтобы
Феликс с ней расстался. Иначе - я не знаю,  что сотворю. Я как-то кралась за
ней и остановилась в толпе у кромки перрона в метро. Одно движение, как меня
учил папа, и  она  бы слетела  под поезд вниз головой,  а  я бы  внешне и не
шевельнулась.  И знаешь, что меня  остановило?" "Ты пожалела Феликса?"  "Еще
чего! Я не столкнула ее только потому, что она могла умереть мгновенно, вот!
А я  хочу, чтобы она мучилась долго. И чтобы я об  этом  знала!.."  "Я давно
заметила, что ты рисуешь что-то ужасное в своих конспектах."
     "А что  бы рисовала ты, если  бы уже третий месяц по шесть часов в день
видела  на лекциях ее  спину  рядом со спиной  своего  любимого. И на каждом
перерыве их встречала вместе, под руку? Что бы рисовала ты?!"
     2.
     И  я стала писать  длинные обстоятельные письма его маме, описывая чуть
ли  не  каждый  день  Феликса  с  этой...  Сначала тетя  Соня  отвечала  мне
достаточно сдержанно и сухо. Мол,  надо  бороться за  свое  счастье  чистыми
руками  и  тому подобная тягомотина. Но после того, как ей  описали прогулку
Феликса  на лыжах с голой среди бела дня Танькой,  с их последующим сексом в
снегу, за  которым из окна своего  мезонина наблюдал  в бинокль  престарелый
сосед, она сама прикатила в Ленинград.
     Она решила рассмотреть ее в театре. И мы с мамойтоже пошли туда.
     Из ложи мы все  ее  разглядели в папин морской  бинокль - до  последней
родинки на бесстыдно открытой  шее...  Танька была  в узком коротком платье.
Идеальный наряд, чтобы дефилировать под красным фонарем.  Но не в оперном же
театре!..
     Феликсу   тут   же  был  сделан  отрицательный  тайный   знак   опытной
подпольщицы. Это был бескомпромиссный приговор - такая дешевка опозорит  всю
семью. А надо вам сказать, что более послушного и любящего сына я в жизни не
видела. Феликс своей мамой заслуженно гордился. Он  был  ей не только сыном,
но и  ближайшим  другом,  делился  всеми своими  секретами и всегда брал  ее
сторону при бесконечных раздорах между родителями.
     Так что  для всех нас было неприятным сюрпризом, что тетя Соня съездила
в  Ленинград зря  - Феликс остался  с "миледи", стал  относиться  к ней  еще
лучше, хотя мы и не думали сдаваться.
     Мы перешли  к плану номер два. Не  со мной - пусть! Но и не с "миледи"!
Мама  насела на Гену и его родителей - тетю  Фиру и дядю Сему. Феликс  у них
давно  давно был как  родной. В тот  вечер в парке, когда  Танька обворожила
Феликса своим  бюстом,  сестра Гены  Дина  проговорилась, что неравнодушна к
моему жениху.  Мы восприняли это как шутку - в нашей компании не  было места
интригам или лжи. Потом Дина от разговора  на  эту  тему тактично уходила. И
вот я ее пригласилак нам в гости и показала ей мой альбом, а  там чуть не на
трети фотографий был такой парень  и в таких позах, что она вообще  потеряла
над собой контроль - сидела, задыхаясь. Только пот вытирала с горящего лица.
Я  намекнула,  что  для  меня это так, школьные годы чудесные, а вот для нее
самое время им всерьез заняться. Девочка она была потрясающая, к тому же без
пяти минут врач. Ну и, естественно, умница, как мы все, об  этом даже как-то
и упоминать нескромно, верно?
     Потом мы пригласили Феликса  на вечеринку в семье  Гены и Дины. Одного,
естественно.  Семен   Борисович  Богун  был  известным   адвокатом   и  умел
ненавязчиво привести  человека в соответствующее обстоятельствам  состояние.
Феликсу тоже показали  семейный  альбом Богунов, из которого "забыли" изъять
фотографии Дины  в  купальнике и без.  Чтобы  дать  ему  возможность  как-то
перевести дух от прелестей бесстыжей "миледи".
     Мы   сыграли   на  подчеркнутой   скромности   и   изысканности   манер
привлекательной  ласковой, тонкая девчонки, питерской еврейской аристократки
-  после  вульгарной Таньки.  Феликс  и  зачастил к  Богунам,  переселился к
тетушке на Петроградской. А.
     Естественно, Танька бесилась, пока ждала  его  в их  комнате у Нарвских
ворот, и как-то вычислила, куда позвонить.
     Он нечаянно, со сна принял ее за Дину, у них произошел  разрыв. Только,
как  выяснилось, ненадолго...  Он вернулся к "миледи" и та, в благодарность,
такое ему устроила, что даже применительно к ней нам не поверилось, когда он
потом все живописал своей маме, а та - нам...
     3.
     1.
     Так или иначе, никто из  нас не удивился,  когда Феликс, назло здравому
смыслу,  взял  Таньку с  собой в  Севастополь,  надеясь убедить  родителей в
правильности своего выбора. Давно известно, что настоящим дураком может быть
только очень умный человек...
     Это  не отменяло  наших  планов  провести лето,  как  обычно, в  том же
гостеприимном доме Дашковских. Наоборот. Просто игра перешла на другое поле.
     Как и  предполагала моя  мама,  Илья Арнольдович тут  же распустил свой
хвост. К  моменту нашего появления в  Севастополе несчастной  тете Соне было
уже не до мезальянса. Во всяком случае, я никогда в жизни не видела железную
Софию  такой жалкой  и обескураженной. Оказывается, перепуганный неожиданным
развитием событий Феликс срочно увез Таньку в Орлиное к милейшему дяде  Вите
Полищуку, а дядя Илья не выдержал  разлуки  с ней и умотал туда  же на своей
"волге".
     Нам рассказали, что Танька надумала учиться  самбо на пляже в Учкуевке,
а  там,  естественно,   выступала  голая  и  при  отработке  приемов  довела
полковника до полной прострации. Когда Феликс ее увез, тут такое началось!..
     Поэтому  нам  она была так  рада, как никогда и  никому  в жизни,  а уж
уговаривать ее примкнуть к стратегическому плану не  приходилось. Несчастная
могла  говорить  о  "миледи"  только со скрежетом  зубовным,  междометиями и
матом. Как  я ее понимала, Боже мой!..  У меня хоть было  громоотводом  наше
имение, а она...
     Тут позвонила  тетя Груша Полищук и прокричала, что  Илья, мол,  только
что  сел  в "волгу" вдрыбоган  пьяный,  взяв с собой Феликса с его хохочущей
девкой. И  что она  совершенно  не представляет,  как можно проехать в таком
состоянии сорок километров от  Орлиного -  по одной из самых опасных  горных
крымских трасс.
     И вот  через  двадцать  минут после  звонка раздались шум машины,  смех
проклятой "миледи" и веселые голоса Дашковских!
     Представляете, какую энергию излучала эта ведьма? Только на метле могла
онаперенести пьяного полковника вместе с сыном и "волгой" через все пропасти
и перевалы...
     2.
     А они ввалились в раскуроченный дом, как ни в чем не бывало.
     Но  несчастная тетя Соня была уже  здесь не одна - с ней была  я! И  не
одна, а  со всей нашей  преданной  подлым  Фелькой  компанией. Вот уж с  кем
Таньке совсем не  мечталось  здесь  и  сейчас  встретиться!  Ее  рожа  сразу
вытянулась,  а глаза засверкали. Только и мы были готовы к встрече с  врагом
лицом к лицу.
     Я начала с того, что  бросилась, ей назло, Фельке на шею, целуя  его  в
губы.  Регина  сделала то же самое, чтобы стерва  поняла, какие  отношения с
девушками  приняты  в  нашем  узком  кругу,  и  чтобы  не  строила  из  себя
единственную  и неповторимую.Мальчики жали руки Феликсу и его папе, а Таньки
словно тут и не было. И это было только началом операции по ее изгнанию.
     Я  старалась  всячески унизить проклятую  соперницу  моими  нарядами  и
прическами  на  фоне  ее  бедности   и  серости.  Регина  пыталась  перебить
настроение  Феликса обнажением  ненароком  своих  прелестей. Танька тоже  не
сдавалась, приводя нас всех в исступление наглыми ласками "своего" Феликса и
растянутым  купальником с вечно  "нечаянно" соскальзывающим  лифчиком. Парни
тут же серьезнели и надолго выпадали из-под нашего влияния.
     Как-то  на   пляжной   волейбольной   площадке   мы  вызвали  на   матч
моряков-курсантов из Стрелецкого училища. Танька, конечно, крушила их по-над
сеткой своими пушечными ударами в  прыжке, что естественно для такой  дылды.
Вдохновленный ею Феликс тоже лупил по мячу с моей ювелирно точной подачи, но
курсанты  были парни с характером и  побеждали. И вот тут у  капитанши нашей
команды при замахе спадает с правой груди ее тряпочка. Бесстыжая делает вид,
что  в  пылу игры  ничего  не  замечает  или, мол, ей  победа  дороже мелких
неудобств.Продолжает отбивать мячи и нападать. Ставит блок, взлетая вместе с
атакующим  курсантом у  сетки, а тряпочка уже вся  на поясе.  Кто из моряков
сможет  дальше  играть  перед  такойвпечатляющей  голой  грудью?...  Сначала
парень,  который судил игру, едва  сполз  со своего возвышения.  Потом  были
деморализованы все курсанты, и,  наконец, Гена, Валера и даже вроде бы очень
знакомый с  прелестями "миледи"  Феликс забыли, во что они тут играют и куда
надо подавать мячи...
     Зрители ей неистово  хлопали, нам присудили победу, а подлая самка, как
ни в чем не бывало,  оттянув пальцами  тряпочку, запаковала  свое  хозяйство
куда  надо, словно захлопнула витрину секс-шопа, и пошла себе с  Феликсом  к
воде, играя всем, чем она располагает. На пляже наступила такая  тишина, все
так смотрели им вслед, что будь у меня автомат...
     А  тут еще  Гена отозвал  Валеру и стал что-то страстно шептать  своему
другу, тоже не сводя  глаз с "изумительной спины", "невероятной геометрии" и
тому  подобного,  как мне удалось подслушать.  Валера  все  сильнее бледнел.
Естественно,  это  нас  с Региной заинтриговало. Мы тут  же подскочили и  не
отстали,  пока  нам   не  поведали  о  "специфических  отношениях".   Феликс
проговорился своей маме, а та выложила, оказывается, Гене.
     Ну и ну! Я потом всю ночь  не спала... Надо же! Предположим, Феликс мог
на это решиться, но она-то  сама как осмелилась? Уж на что я верила Феликсу,
знала его всю жизнь, но ни за что бы не позволила... А если бы...
     Ладно, на эту тему я с некоторых пор  распространяться не решаюсь. Все!
Об этом ни намека...
     Догадываясь о  причине пристальных, тревожных взглядов  парней,  Танька
свирепо поглядывала на своего болтуна, который притворился, что спит.  Тогда
она решила,  в своей манере, прямо в  заплыве, выяснить  у Валеры  правду. Я
подумала, что она его там утопила, когда она примчалась одна своим неистовым
кролем и рухнула рядом  с Феликсом, демонстративно сорвав  с  себя тряпочку.
Спасибо  хоть легла  лицом вниз.  Несчастный Валера  совершал  свои  маневры
где-то на кромке территориальных вод, не решаясь выйти на берег, пока Танька
вела с  Феликсом  разговор  таким тоном, каким голодная  волчица беседует  с
деморализованным  путником  перед  тем  как  в сугробе перервать ему  глотку
зубами.
     Вечером началось  бурное объяснение Феликса со  своей мамойза калиткой,
что еще  больше накалило обстановку. Вернувшись  во двор, он впервые при нас
наорал на свою сразу, кстати, притихшую "миледи".
     Так что когда она отказалась идти с нами в  театр,  а Феликс впервые не
настаивал и расстался  с ней без  видимого  сожаления, мы дружно  и  открыто
праздновали  победу. "Феля должен сам  отправить ее обратно, -  охладила нас
Регина. - Иначе она что угодно стерпит, не  имея иного выхода. Даже если она
вообще располагает  деньгами  на обратную  дорогу,  то ей  самой нипочем  не
достать в сезон билет. Не радуйтесь раньше времени."
     Когда мы вернулись из театра, Танька, как всегда, когда они ссорились с
Феликсом, спала в уголке за печкой. И лежала голая в самой картинной позе на
спине с руками за головой, "не замечая", что с нее сползла на пол простыня и
что за ней,  вцепившись в занавеску, воровато  наблюдает Дашковский-старший.
Когда  и я заглянула туда же, он отпрянул. Пришибленный  этой сценой  Феликс
торопливо зашел и прикрыл семейный срам простыней, которую "миледи" будто бы
со сна капризно скомкала и отбросила  со словами "Не надо... жарко..." Потом
повернулась на бок,  приняв еще более соблазнительную позу и чмокая вроде бы
во  сне губами.  Бездарная комедиантка!.. Полковник от этих  ее телодвижений
захрипел, как удавленник.  А Феликс вытолкнул нас во двор,  кинув мне: "Цирк
тебе здесь, Элла? Ну-ка - на место!"
     Как собаке, представляете?..
     3.
     Наутро  меня  разбудил грохот.  Склонная к шумовым эффектам  тетя  Соня
крушила  все вокруг. Феликс,  поспешно спустившись из своей комнаты  в одних
трусахдолго  не мог понять,  что произошло.  Потом он  заглянул  за  занавес
своего  домашнего эротического театра, понял, что примадонна  сбежала и стал
двигаться, как  таракан,  опрысканный  дихлофосом.  Даже  влетел  к  себе  в
комнату, проверить, не там ли ненароком завалялась его Тайка вместе со своим
перевязанным  бечевкой   чемоданишком.   Выглянув  на  крыльцо  и  обнаружив
разбросанные  в  беспорядке  рыболовные  снасти  своего  папаши,  а  потом и
открытую дверь пустого гаража, он бросился одеваться.
     "Они уехали... Скорее  всего, в Орлиное! Я еду  за ними, - бессмысленно
повторял он, рассовывая по карманам деньги и паспорт. - Я так и знал..."
     "Я  так  и знала! - кричала эхом бедная  "Казимировна", ломая  руки.  -
Поняв, что Феликсу  она больше  не нужна,  потаскуха увела  у меня Илью! Это
было  неизбежно!  Ни  один  здоровый мужчина  не  выдержит таких  провокаций
молодой секс-бомбы... Ильюша ни в  чем не виноват!.. Я его прощаю... Но ее я
немедленно отравлю. Зачем,  ну зачем я этого не сделала раньше?.. Эта свинья
вообще не разбирала, что жрет!"
     "Феликс,   все   к  лучшему,   -   пыталась   я  успокоить   совершенно
деморализованного дурака, продолжавшего рыскать то в  туалет, то  в душевую,
надеясь черт знает на что. - Плюнь и забудь."
     "Папа  просто отбил у  меня Таню,  как она сама  отбила  меня у тебя, -
глухо ответил  он, в отчаянии взглянув мне в глаза. - Он ее увез в Орлиное!!
Он будет любить ее на моемпляжике в Ласпи... Это хоть вы все понимаете?"
     "Любить? Ее?! На пляжике!.. - рыдала его  мама.- За что? Господи, да за
что  ее  вообще  можно  любить?  Что  она  успела  хоть  кому-нибудь сделать
хорошего?  Феликс, если  ты  мне сын, поезжай,  выследи  их и убей  ее! Если
необходимо - и его! А себя я убью сама..."
     "Соня, - пыталась привести ее в порядок тетя Рая, прибежавшая на шум из
дома  напротив. -  Опомнись!  На  какой  пляж  едут  с  вещами?  Она  просто
подслушивала наш вчерашний  разговор,  обиделась на Феликса и  собралась  на
вокзал, а Илья как раз собирался на рыбалку. Вот и подбросил ее до поезда. И
помог купить билет.  Все сложилось просто на удивление удачно. И тебе никуда
не надо  ехать, Феля.  Если снасти  валяются, то они встретились рано утром.
Позвони Виктору в Орлиное и спроси, там ли Илья и с кем."
     Феликс  вытер  залитое не то потом, не  то  слезами лицо  и  побежал  к
телефону. "Никто к дяде Вите не приезжал, - глухо сказал он, положив трубку.
-  А с вокзала, если Таня уехала одна, папа  давно  вернулся бы.  Они уехали
вместе, это точно." "Куда!? - закричала  тетя Соня. - В Ленинград?"  "Хорошо
бы... Таня мечтала о Дальнем Востоке..."
     "Ма-ма!  -  плакала тетя Соня  уже тихо и тонко. -  У него там  по всем
базам друзья.  Нам его не  разыскать никогда..." "Его паспорт  на  месте,  -
догадалась проверить в кабинете полковника Регина. - И вообще никаких следов
сборов  в дорогу. Она смылась одна. А он ее просто провожает." "Региночка, -
бросилась ей  на шею  разгромленная  атаманша.  - Спасибо  тебе сердечное...
Слава Богу..."
     Тут  зашумела  на узкой улице  машина, загремели  засовы  гаража, потом
раздались знакомые тяжелые шаги на крыльце, и во двор вошел мрачный как туча
глава семьи.
     "Не вы  ль сперва так злобно гнали ее свободный смелый дар и для потехи
раздували чуть  затаившийся пожар? -  с пафосом начал он,  обдавая  зрителей
перегаром. - Что ж, веселитесь... она мучений последних вынести... не могла.
Ее убийца, - ткнул он пальцем в свою растерзанную жену, - хладнокровно несла
удар... спасенья нет; пустое сердце  бьется ровно... Короче, я отправил Таню
в Ленинград  на самолете.  Вы  все просто не  достойны  дышать  с  ней одним
воздухом. Кто-то был должен... Кто-то должен был ее от вас спасти, оказаться
мужчиной..."
     "Я   немедленно  лечу   за  ней   вслед,  -  закричал   Феликс,  хватая
крест-накрест свои уши, что меня  всегда умиляло. -  Я тут и минуты без Тани
на  останусь..."  "Лети,  - уже спокойно сказала его  мама,  срестив руки на
груди. - Лети куда хочешь и к кому угодно. Если у тебя есть деньги."
     Я прекрасно поняла изумление Феликса при этих  словах.  Для нас с ним в
наших семьях  этого слова вообще  не существовало. Мы брали столько, сколько
нам  надо  было, без малейшего  контроля. "Что  значит,  "если  у меня  есть
деньги"? - грозно  начал Феликс. -  С  каких это пор у  нас появились личные
деньги?  Папа,  мне  нужна  тысяча рублей,  чтобы в Ленинграде  уладить  мои
отношения с Таней..."
     "Нет, сын,  - вдруг  протрезвел направившийся  было к себе полковник. -
Потому, что ты ее не стоишь. Ты мог, видя, что тут творится, уехать с ней на
весь отпуск к Полищукам,  вернуться в Ленинград, даже выгнать  ради  Тани их
всех, - он свирепо уставился при этом почему-то на меня, свою, между прочим,
любимицу с первых лет моей жизни. - Но ты не мужчина.  Ты - сын этой заразы.
А  они  с  Таней биологически  несовместимы  в  одном доме. Одной из них тут
делать  нечего!  Поэтому Танечка уехала. Жаль только, что я сам слишком стар
для брака с этой благородной женщиной! Уж я бы не позволил..."
     "Во-от как! - поразилась его боевая подруга и  верная спутница жизни. -
Для брака? С  благородной? Да все ее "благородство" заключается только  в ее
удивительном бесстыдстве. Особенно перед  этим старым развратником! Я  сразу
поняла, что  она не удовлетворится моим глупыми слабохарактерным сыном,  что
она  будет отбивать  у  меня и  мужа!  Я  дам  тебе деньги, Феликс. Привези,
привези  мнеее обратно, усади за мой  стол. Я ее тут же отравлю, как бешеную
собаку... Клянусь вам при всех!"
     "Да  чего  это  вы тут  все  так  ссоритесь?  -  не  выдержала я.  - Да
посмотрите вы,  наконец,  друг  на друга! Вы же  всегда были такими милыми и
благожелательными. Дядя  Илья,  это же  я, ваша  любимая  Эликс! Что  вы  на
меня-то смотрите таким волком? Что я вам сделала? Чем не угодила? Тетя Соня!
Посмотрите на своего мужа внимательнее. Он же совсем не предатель и изменщик
какой-то, а просто болен.  Все через  пару  дней пройдет, раз она наконец-то
смылась!  Вы все  радоваться должны, что все  так  благополучно закончилось.
Ведь  Феликс мог  на ней  жениться еще  в Ленинграде и  привезти  ее сюда на
законных основаниях. Тогда было бы уже поздно с ней бороться. Этот милый дом
превратился бы в ад. Она бы без конца нарочно  совала свой несравненный бюст
дяде   Илье    прямо   в   нос,   в   самых   неожиданных   ситуациях,   как
маньяк-эксгибиционист выставляет свой срам из кустов прохожей девчонке. И, в
конце концов, соблазнила бы его настолько, что в доме сначала начались драки
между  отцом и сыном, а  потом тетя  Софа  подсыпала  бы ей  яд  в  голубцы.
Догадавшись,  чьих это рук  дело, "миледи" вообще спалила бы  нафиг весь наш
легендарный Севастополь! То,  что случилось здесь, происходит всюду, где она
появляется.  Вы   что,  не  знаете,  что  началось   у  Богунов,  когда  она
переночевала у них прошлой весной? Скажи, Гена! Ты же устоял тогда против ее
чар."
     "Дина пригласила ее  обсушиться у  нас после ливня. Только и  всего!  -
неохотно заговорил тот.  -Ее  накормили,  переодели. Но она тут же влюбила в
себя папу так, что наша семья до сих пор не может придти в себя..."
     "Так мой  идиот  не  так  уж  и болен,  -  съежилась  тетя Соня.  -  Он
действительно мог с ней улететь, если бы у нее не хватило ума или... расчета
послать его к чертям!.."
     4.
     Между тем, отпуск продолжался. Щадя чувства околдованного и  покинутого
обалдуя, мы выезжали  только туда, где он не был с Танькой, пока Феликса сам
не предложил совершить наш традиционный поход в Ласпи через Орлиное.
     Сейчас,  в  цивилизованной стране и  через десятилетия трудно поверить,
что для подавляющего большинства жителей этого крупного села каждая рутинная
поездка в город за  покупками означала нечто вроде панической эвакуации туда
и  обратно. У  этих  людей  не  было  иного способа  что-то  купить и  потом
вернуться  к своему  очагу. Пышущий жаром,  провонявший  бензиновой гарью  и
дорожной пылью автобус подходил к своим пассажирам-сельчанам,  как ледокол к
острову - пробиваясь  сквозь толпу мечущихся перед ним стариков и старух. Не
надеясь на силу, они пытались взять хитростью, оказаться у открывшейся двери
до того, как молодые и сильные начнут привычный штурм.
     И мы пятеро оказались в этой толчее потому, что дядя  Илья тотчас после
последних событий слинял на "волге" в то же Орлиное и больше не возвращался,
отказываясь подходить к телефону. Поэтому мы теперь были захвачены со своими
рюкзаками, палатками и  ластами все крушащей  массой, пытавшейся ворваться в
раскрывшиеся  двери. Но  там застряла  самая  ловкая старуха.  Несчастная  в
спешке растеряла все свои городские покупки и лихорадочно пыталась их спасти
из-под ног. К  тому же, она ни за что не хотела проходить  в салон: "Так я ж
вам гховору. Укачиваюсь.  Да. Я могху  тильки тута стояты,  щоб  вочи дорогу
бачилы... Та вы ж проходьте, хиба я мешаю?.."
     Феликс принял удар на себя, упираясь раздвинутыми руками в двери, чтобы
нас с Региной  не смяли на  входе.  На  него орали, его колотили по спине. Я
видела  брезгливую гримасу  на  содрогавшемся напряженном  лице и остро  его
жалела.  Вот  кто  любил бы и  ценил этого  идиотика, так  это  я, а  не его
"миледи"...
     Мы  с  Региной пробились к окну,  чтобы  хоть сзади  не давили узлами и
корзинами,  а мальчики, упираясь в  поручень руками, опекали нас, выдерживая
такое  давление, какого  не  знала ни одна  субмарина.  Я  испытывала  давно
забытое счастье дышать прямо в лицо моему предателю и молила Бога, чтобы его
железные руки не выдержали и  чтобы толпа все-таки  прижала его ко мне,  как
было во всех этих давках, которые я даже любила за право быть ближе некуда к
Феликсу. Наконец, после очередного  мата и треска  в дверях, он прижался  ко
мне так,  что мою  спину просто  переламывал  поручень,  но я не чувствовала
ничего,  кроме счастья, что я касаюсь своей грудью его груди и что  его щека
лежит  на  моей  щеке. В конце концов, я тоже женщина,  я  ничуть не  меньше
проклятой Таньки горжусь своим  вполне приличным  бюстом. И совсем не  прочь
его помять  о  мужское тело...  У меня  даже в глазах потемнело от  ощущения
нашей пусть неестественной, но  близости. Но тут же я поняла, что это совсем
не то, что было до зловещей драки в колхозе - впервые при нашей "близости" у
моего  любимого не шевельнулось  ответное  чувство, что при  таком сцеплении
наших тел было бы  вполне  заметно. Как  меня это  поразило семь  лет назад,
когда мы впервые не бегали себе за ручку по кромке пляжа, а танцевали танго,
прижавшись друг  к другу на школьном вечере. Вроде бы  бесполый друг детства
обнаружил  нечто  для меня тогда чисто теоретическое прямо у моего  главного
места!  Я чуть с  ума не сошла сначала от того, что у него это есть, а потом
от страха, что сейчас кончится музыка и это покинет мое тело...
     И вот сейчас мы соприкасались плотнее некуда от коленей до щек, а этого
между нами не было.  Я пыталась пошевелиться, чтобы потерется о него грудью,
но  он только подложил  ладони  под мою спину,  спасая  ее от поручня.  Меня
опекал друг детства -  не мужчина. Ему было  наплевать на мою грудь, он весь
был в воспоминаниях о другой...
     Автобус  мчался по красивейшей  в моей жизни  нарядной  горной  дороге.
Феликс смотрел на убегающий извивающийся асфальт  остекленевшими глазами. Он
не только не ощущал меня, он в упор меня не видел, с-скотина...
     Я привычно перенеслась  в наше  с  Феликсом  имение. Я  посылаю  наглую
дворовую девку на конюшню и иду следом, чтобы ничего не упустить...
     От  того, что я там  увидела, у меня начало стучать в висках -  признак
длительной головной боли.
     А  Феликс с его  ясновидением  немедленно уловил  мои  мечты,  выдернул
из-под  меня  руки  и предпринял  невероятное усилие, чтобы отодвинуться.  Я
выдержала его дикий взгляд. Боль в висках стала нарастать и захватывать весь
лоб. Я была на грани сакраментального изложения ему жутких подробностей моих
грез, но тут  автобус с гнусным  визгом тормознул  в каком-то селе. Половина
толпы  вывалилась в пыль и зной,  а мы  смогли, наконец, не только  вдохнуть
воздуха,  но  и усесться на наши рюкзаки.  В Орлином мы вышли на автостанции
над  заброшенным  белым колодцемивытянулись в привычную цепочку во  главе  с
Феликсом.
     Добрый дядя Витя уже  стоял у калитки в своей соломенной  шляпе и щерил
редкие зубы  из-под  пушистых вислых усов.Меня  он поцеловал и сказал что-то
ласковое.
     Дяди Ильи нигде не было видно. Феликс было сунулся к нему в пристройку,
но вылетел оттуда под такой мат, какого я ни до, ни после не слыхивала.
     Мы прогулялись пару километров до мостика у входа в ущелье по дороге на
яйлу  и  к  вечеру вернулись к столу. Нас тут всегда от души угощали супом с
галушками и варениками с вишнями. От настоек все, кроме Феликса,повеселели.
     К  утру моя головная боль, приглушенная было вчера таблеткой  и тяжелым
забытьем вместо сна на душном сеновале, начала свои зловещие игры  в висках.
Надвигалось нечто ужасное. Я не могла  понять что, пока Феликс не  отказался
идти с ними.
     "Мы без тебя все тропки перепутаем,  -  пыталась я его образумить. - Ты
же  сам говорил,  что если  не туда свернешь, то  можно зайти в  смертельный
тупик, где  ни развернуться  с  рюкзаком,  ни идти дальше  нельзя  -  только
пятиться..."  "Если  ты  слетишь  в  пропасть, Элла,  -  вдруг сказал  он  с
совершенно Танькиным выражением  глаз, только что искры  были  не  синие,  а
желто-коричневые, - то у тебя еще много чего останется на твоей  совести. Ты
хоть  сама представляешь,  что  ты сама  столкнула  - на  самое  дно?  Какой
пропасти?.." "Ничего себе! -  ахнула я. - Прямо  вторая "миледи".  Сейчас он
еще  носом  крутанет  и  -  все дома!" "Вот ненасытная натура! - скрипнул он
зубами. - Одно утешение: бодливой корове Бог рогов не дал."
     "Что  ты  имеешь в виду?  - я материалистка и  в  разные ясновидения не
верю. Но мои вчерашние привычные мечты о расправе со своей горничной в нашем
с Феликсом имении словно отразились в его ставших  безумными глазах.  - Если
тебе что-то  чудится, то это твое дело  а я..." "Это тебе  чудится! - заорал
он, отчего вся  моя голова  так вспыхнула болью,  что из носа вот-вот  могла
брызнуть  кровь.  - И твои мечты  тебе еще аукнутся. Так,  что сама  рада не
будешь. А пока - пошла вон!.."
     Вот  тебе и имение! Не  кому-то, на  какой-то горничной,  а  мне  самой
такое!.. Я заплакала и полезла в рюкзак за пятерчаткой и флягой, ломая ногти
о застежки карманчиков.
     Феликс смешался и стал дергать свои уши.
     "Ладно, - заторопился Валера, странно на нас обоих поглядывая, словно и
он был в курсе нашей парапсихологии. - Разобрали рюкзаки и затянули песню."
     Теперь цепочку  возглавил он, а  мы уныло поплелись за новым провожатым
по пыльной сельской улице. Над каждым забором белели любопытными лица. Я без
конца оглядывалась,  надеясь,  что  нас  окликнут. Феликс  действительно  не
уходил, пристально глядя  нам  вслед.  Над  Лысой горой показался яркий диск
восходящего солнца. От его сияния фигура Феликса потемнела и исчезла.
     Мы не вернемся, пронзила меня сладкая мысль. Не  зря у меня так зловеще
пульсирует  боль  в висках.  И он это  сейчас  чувствует. Мы  все  погибнем,
пытаясь  спасти  друг  друга.  И  пусть! Он же  сам  себе этого никогда и не
простит...
     Словно в ответ на мои мысли вдруг наступил не то вечер, не то солнечное
затмение.  Над  Лысой горой вместо  солнца  клубился  белый пар  с багровыми
краями. За этими  облаками стремительно  поднималось  что-то  иссиня-черное.
Потемнело. Обреченно  квакнула последняя в заглохшем утреннем  торжествующем
хоре лягушка, и настала зловещая тишина. Исчез даже ветерок, всегда звенящий
в горном воздухе.  Где-то на краю  села  тоскливо завыла  собака,  а за  ней
взорвался  отчаянный лай  и  вой  из всех  дворов.  Этот  предсмертный вопль
оборвался  так  же  внезапно, как и  возник. И снова  настала та же  мертвая
тишина.
     Валера  поднял свой посох:  "Возвращаемся! Явно приближается  гроза,  а
после ливня по таким тропкам идти смертельно опасно."
     "Плюнь,  -  сказала  я,  одержимая своей мыслью  погибнуть  назло моему
предателю.  - Пойдем себе по дороге." "Во-первых, - поддержал друга Гена,  -
по  серпентину идти два часа, а,  во-вторых, при хорошем дожде потоки  через
дорогу,  случалось,  и  машины  смывали." "Возвращаемся!" - повторил Валера,
оглядываясь все тревожнее.
     Где-то зашипело. Рвануло крутящимся столбом пыли  и колючек, от которых
мы стали кашлять  и  протирать глаза. Стало темно  как  ночью.  Мы заспешили
обратно,  а к  нам  навстречу, светя  фарами  в облаках поднявшейся  со всех
сторон  пыли, мчалась  "волга" с перепуганным  Феликсом за рулем. Только  мы
запихнули рюкзаки в  обширный багажник пикапа и влезли внутрь  салона, как в
лобовое  стекло  снарядом  ударила  белая  градина,  разлетевшаяся на тысячу
кусков. На крышу словно обрушился камнепад. В поле металось стадо. Коровы то
пытались  лечь  в грязь,  то  становились на дыбы.  Пастух сунул голову  под
вздрагивающую  тушу  расставившего  ноги  неподвижного  быка  и  подбрасывал
незащищенный тощий зад, когда по нему лупили ледяные камешки.
     "Волга"  натужно ревела,  буксуя на  моментально превратившейся в грязь
пыли. Градины фейерверком отлетали  от стонущей крыши. От  некоторых  ударов
содрогалась вся машина.
     "Если  пробьет капот,  -  таращила  мне в  темноте  глаза Регина, -  мы
взорвемся и сгорим тут  заживо..." "Хуже другое, - скалися в зеркале Феликс,
лихорадочно газуя, переключая скорости и вертя руль. - Оползень. Куда  бы мы
ни двигались, нас вместе с грунтом тянет к обрыву..."
     В  окнах  была только низвергающаяся  серая  масса.  Не  видно  было ни
обрыва, ни  спасительного асфальта, до которого тщетно пытался добраться наш
водитель. Мне показалось, что мы уже летим в  пропасть, когда дверь  рванули
снаружи.
     Возникшая оттуда мощная голая рука выбросила  Феликса под дождь. На его
месте оказался дядя Илья, а Феликс, утопая в слизи по колено,  толкал машину
в  капот,  скаля зубы. Полковник  делал  те же движения  рукоятками,  рулеми
педалями, что  и  его сын, но "волга" послушно рванулась задом, отодвинулась
от уже видимого в зыбком мраке обрыва и вынеслась на асфальт, где дядя  Илья
намертво  посадил ее ручником от захлестывающего даже капот мутного потока с
ветвями, корзинами  и горшками,  летящими  в окна. Феликс  втиснулся  на уже
утопающее  в  воде  хлюпнувшее  сидение  рядом  с  отцом,  а  мы  с  Региной
перераспределились сзади так, чтобы сидеть у мальчиков на коленях.
     Мрак в окнах с оглушительным треском превратился в огненное море, после
чего ударил такой  грохот, что  "волгу" словно  вогнало в асфальт. Во всяком
случае,  окна стали иссиня-черными, а потом  снова  вспыхнули  ослепительной
электросваркой.
     "Дошло? - раздался в моих  ушах звонкий и злой голос "миледи". - Я  вам
покажу  без меня в нашу  с Феликсом  бухту шастать!.. Я тебе покажу конюшню,
графиня сраная..."
     Из  пенного потока,  крутясь и подпрыгивая,  налетел валун  и  долбанул
"волгу" в бок,  с треском  заклинив замок ближайшей  ко  мне  двери.  Машина
сдвинулась с асфальта и снова поплыла вместе с сочащимся оползнем.
     "Танечка,  -  кричало у  меня все внутри.  - Пощади нас... Ради  твоего
Феликса!.." "Вот уж  фиг вам, - уже видела я где-то над  мечущимися во мраке
черными   деревьями  злорадное   лицо   ведьмы  с  распущенными  волосами  и
фосфорическими глазами. - Гори он  огнем, бар-р-боссина..." "Тогда ради дяди
Ильи, -  молилась я черт  знает  кому.  - Он же  тебя не предал..."  "Э-т-то
другое дело, - сверкнуло, а  потом глухо проворчало во мраке. - Черт с вами.
Живите..."
     Дождь  исчез  так  же внезапно  как  и обрушился. Поток на глазах терял
силу.  "Волга" покачивалась, уже провалившись левыми колесами и  зацепившись
правыми  за обнажившиеся  камни уступа,  под которым на пятиметровой глубине
летел  пенистый  желтый  поток. Оползень  сочился вокруг нее  и  импульсивно
подталкивал, силясь увлечь с собой. Казалось, еще мгновение, и правые колеса
взметнутся вверх, а  мы все закувыркаемся  внутри, ударяясь  друг о друга, в
этот новоявленный Терек.
     Но к  нам, скользя, садясь и утопая в грязи,  двигался мокрый парень  с
тросом в руках. Я узнала Опанаса Полищука. Таращась в бездну, он пробрался к
бамперу,  набросил петлю и  дико крикнул  отцу  куда-то  вверх,  сам пытаясь
выкарабкаться против течения грязи. На невидимой дороге взревел мощный мотор
трактора,  трос  напрягся,  Опанас судорожно  вцепился в  него руками,  дико
оглядываясь, а "волгу" юзом поволокло прочь от обрыва.
     "Морская гвардия идет  уверенно! -  слышался во  мгле голос дяди  Вити,
заглушаяшум  мотора и  потоков. -  Любой  опасности  глядит она  в  глаза! -
восторженно  кричал  басом дядя Илья,  отключая, наконец, бесполезный ручной
тормоз  и  тщетно пытаясь завести свой  мотор.  - В боях  испытана,  в  огне
проверена, -  подхватили мы все, еще не  веря в спасение,  - морская гвардия
для недругов гроза..."
     Над   Лысой  горой   восходное  солнце  зажгло  ослепительным   блеском
расходящиеся   клубами  уже  белые  тучи.  В  селе  неистово  лаяли  собаки,
восторжено  орали  петухи и тревожно  перекрикивались  люди, спасающие  свое
добро  от  сокрушительных  потоков  воды с гор.  Все вокруг стало нестерпимо
ярким  и праздничным, даже  поваленные заборы, столбы  и  обрубленные  ветви
плодовых деревьев. Только тут я осознала, что моя головная боль тоже прошла.
     "Тропки  теперь  на  неделю  непроходимы,  - сказал Феликс,  накладывая
пластырь на разбитый лоб, когда мы умылись и переоделись в сухое, все еще не
веря  чудесному  спасению. -.  В этом году  Ласпи не  про  нас..." "Этого  и
следовало ожидать, -  неожиданно для него грустно сказала я. - И не только в
этом году. Танька нас туда больше никогда не пустит..."
     5.
     Мы  вернулись в город, тоже весь замусоренный после того же циклона. На
душе было так мерзко после  всей этой дичи с моей позорной капитуляцией, что
я на Феликса и смотреть не могла.
     Страх  перед  вездесущей  проклятой  ведьмой,  способной  одним  ударом
утопить в грязи целое село со всеми  его петухами и туристами,  чтобы только
не пустить Феликса с другой на место их  сексуальной славы, усилилось, когда
я узнала, что акация во  дворе тети Раи сгорела от небесного огня. Промазала
она что  ли?  Или в последний момент, ради своего Феликса,  не "Казимировну"
молнией расплющила до основания, а безвинное дерево?..
     Чтобы перебить настроение, я позвонила Степе Лещову, нашему  с Феликсом
однокласснику,  как раз  сегодня кончавшему военно-морское  училище  в бухте
Голландия. Степан был влюблен  в  меня  точно  так же,  как я в  Феликса, но
всерьез не претендовал - при таком-то сопернике!
     Он удивился и обрадовался моему звонку и тут же пригласил в ресторан на
выпускной ужин. Я его едва узнала, когда он бросился мне навстречу - в белой
с иголочки офицерской форме  с  золотом погон, кортиком  и  фуражкой. Я же к
нему привыкла  в бескозырке  с  гюйсом.  И  прочих знакомых  и  полузнакомых
мальчиков этим вечером можно было узнать разве что по голосу.
     Столы  стояли у окон на море.  Под нами  был Приморский бульвар.  Волны
тревожно  метались  вокруг  Памятника,  возбужденно  делясь впечатлениями  о
неслыханной силе циклона "Татьяна".
     Степа, к моему облегчению, был без скороспелой жены. К выпуску курсанты
срочно обзаводились  подругами жизни перед  дорогой в  бесчисленные  дыры на
бескрайних просторах родины чудесной. Он принял мой звонок за перст судьбы и
тут же сделал мне предложение руки и сердца.
     Вот  уж о чем  я  всю жизнь только  и  мечтала!  О  комнате на  съем на
оледенелых черных скалах Полярного с лейтенантиком-подводником раз в полгода
впридачу.   Вместо  Ленинграда  и  работы   НИИ   под  руководством   самого
Антокольского,  вместо  адмиральской  квартиры на набережной  Кутузова  и  с
тлеющей еще надеждой на Феликса. Дуру нашел...
     Чтобы не омрачать праздника, я  ему  не отказала.  С папой посоветуюсь,
понял?  С  адмиралом  Коганским,  Степочка,  если  ты  еще  не  забыл,  кому
предложение сделал. Ему тебя  перераспределить - раз плюнуть.  Но сначала...
Сначала я еще за моего Феликса поборюсь. Впрочем, этого я ему, разумеется,не
сказала.
     Компания   была   хоть  куда.   Мальчики   воспитанные-перевоспитанные,
красивые-раскрасивые. И девчонки у них были все как на подбор. Такие водятся
только  у лейтенантов флота. "Миледи" тут было бы  делать  нечего. Не бывает
таких офицерских  жен! А  вот оболганная ею Элла была тут лучшей  из лучших!
Меня  так  все  угощали и  наперебой  приглашали на  все танцы,  что  бедные
новобрачные красавицы прямо растерялись - кого им ко мне ревновать.
     Когда  в  ресторане осталась только наша  флотская компания, а спиртное
просто  не лезло больше, парни  закручинились в своих расстегнутых кителях и
знакомых тельняшках  под  ними. Напрягая  потные лица  с прилипшими ко  лбам
волосами, они затянули: "А муж твой далеко  в море, ждет  от тебя привета. В
суровом  и  мрачном  просторе  шепчет:  где  ты, с кем ты..." Гитара  рыдала
навзрыд. "Офицеров знала ты немало, - гремел грозный хор, - кортики, погоны,
якоря... О такой ли жизни ты мечтала, трижды разведенная жена?.." Набравшись
наглости, новоиспеченные командиры,  стиснув зубы, пели: "А поутру встав как
прежде позно, чуть припудрив  черные круги, снова в этом зале "Гвициона" (до
сих пор не знаю, что это такое?) ты снимаешь..." И еще не такое!
     Странно,  боевые  подруги нисколько не обижались на песенное подозрение
их в  неминуемой  гнусной измене и не менее тоскливо пели о  муже, который в
это время далеко в море...В конце концов, разве подлая жена изменяет бедному
мужу не с  такими же блестящими офицерами и разве он сам не готов при случае
к таким же приключениям с чужой женой?..
     Надо мне все это паскудство? Я давным  давно убедила себя - чьей угодно
женой быть, но не офицерской! Династия династией, а табачок врозь...
     Степа мой досрочно отрубился. Милых жен провожали их дорогие мужья. А я
шла одна, пьяная и нарядная в синей ночи, стуча каблучками по асфальту тихих
улиц родного Севастополя. Тень от полной желтой  луны перескакивала с одного
белого  забора  на  другой  -  тонкая  одинокая  девичья фигурка в  огромном
непредсказуемом   мире,  где   можно   надеяться   только  на   собственного
ангела-хранителя. Я шла в дом чужого мне Феликса, которого от  моих на  него
претензий  оберегала  такая  потусторонняя  сила, с  какой,  как  мне  тогда
казалось, и  царям не совладать.  Только  под страхом  смерти можно молиться
ведьме. Но я не могла себе этого простить...
     Можете себе представить после вышеизложенного, каково мне  было читатьв
Танькиных записках о ее жалком состоянии в те же дни. Она и не подозревала о
моих идиотских фантазиях об ее  мнимом могуществе. Ревела себе в  подушку по
тому же Феликсу, что и я...
     4.
     1.
     Как я ненавидела  само это слово  "распределение"! Я воспринимала  его,
как насилие над моей личностью. Надо же - какие-то люди за  столом с зеленой
скатертью решают, в каком городе жить предстоящие три года свободной молодой
женщине, где и кем ее работать! Дескать, мы вас учили  за счет государства -
отдавайте долги. Будто меня, как какую-нибудь Таньку, интересовала их жалкая
стипендия, словно мои родители не  могли оплатить мое  обучение! В свободном
мире учатся только те, чья семья способна содержать  студента. И никаких ему
распределений.
     Боже,  кто бы  меня сейчас распределил в любой город Израиля, на  любое
предприятие, по специальности... В свободном еврейском мире, где только труд
делает свободным...
     Но, как выразился как-то Феликс, я тут с вами  замечталась о  будущем в
"моей" стране, а речь пока идет о прошлом и в "Танькиной".
     Она  тоже  сидела  в  аудитории,  где  заседала  комиссия,  средидругих
дипломантов, на  которых была получена заявка от  НИИ. Появилась позже всех,
кивнула профессору  Антокольскому,  скользнула взглядом  по рядам и  уселась
подальше от нас с Феликсом, Геной и Валерой.
     В висках у меня тут жезакипела боль в предчувствии тягостных событий.
     "На  Эллу  Коганскую,  Валерия  Литовского, Геннадия  Богуна  и Феликса
Дашковского   есть  заявка   в  отделение  Александра  Дмитриевича.   Мнение
деканата?" - поднялся "наш человек в комитете комсомола" Слава Рудченко.
     "Элла  Юрьевна действительно  занималась последние  два  года в  группе
строительной  механики  корабля,  но  не  проявила  особых  способностей   к
исследовательской работе, - неожиданно  произнес  декан,  с которым я как-то
даже танцевала в нашем  клубе. Надо же! При Таньке!... У меня даже пальцы на
ногах  подогнулись от унижения,  не говоря  о полыхнувшей головной боли.- Ее
курсовые  работы не  выходят за рамки проектов студентов общего потока. Ради
авторитета  нашего   вуза,   комиссии  не  следует  направлять  в  отделение
Антокольского  заурядных студентов. Пусть поработает сначала на заводе или в
ЦКБ.  Литовский  и Богун  проявили  себя очень неплохо, но для Антокольского
больше  подошла  бы  Татьяна  Смирнова  с ее уникальной работой  по  подсосу
пограничного слоя. Почему бы  вам не затребовать Смирнову вместо  Коганской,
Сан-Дмич?"
     Мне даже не верилось в такой диалог. В нашем с ней присутствии!..
     "Я лично  пригласил  дипломантку Смирнову  в  свое  отделение,  но  она
отказалась, так как распределена в ЦКБ во Владивостоке, - улыбнулся патриарх
судостроения. - Так что никаких персональных предпочтений пока не было." "Мы
имеем  право  ее немедленно перераспределить, -  тоже рассиялся председатель
комиссии. - Татьяна Алексеевна, пойдете к Александру Дмитриевичу?"
     "Нет, - звонко и зло ответила "миледи". - Не пойду."
     "Почему?  - поперхнулся председатель. - Вы же слышали только что  - вас
профессор лично пригласил!"
     "Не  хочу  работать  сКоганской  и   Дашковским,  -   открытым  текстом
отчеканила она. - Пусть друг с другом работают."
     "Комитет комсомола? - нейтрально сказал Рудченко. - Дима Водолазов?"
     "Комсомол  категорически  против   того,  чтобы  в  этот  список  попал
Дашковский. Он уже распределен в Рыбинск, помощником мастера на судремзаводе
минречфлота."
     "Ты что мелешь, Водолазов?! - затравленно озирался несчастный Феликс. -
Какой Рыбинск? Если вы  меня не хотите оставить  в Ленинграде, то я согласен
поехать по месту жительства - в Севастополь."
     "Спасибо  вам  большое,  Феликс  Ильич,  за  благосклонное согласие,  -
изголялся комсорг. - Беда только в том, что из Севастополя у нас заявок нет.
Поедешь  в Рыбинск, а иначе  под суд. А для Коганской, как ленинградки, есть
место в отделе нормоконтроля на Петрозаводе. Пусть поработает на Охте..."
     "Сан-Дмич,  - прервал Водолазова председатель комиссии.  -  У  вас ведь
действительно нет лимита на прописку. Как же  вы сможете принять  на  работу
Дашковского?"
     "Тем  более,  -  гнул  свое  декан,  -  что  и  он  не  проявил  особых
способностей  к научной деятельности. Этот вопрос  ясен. Феликс Ильич,  Элла
Юрьевна.  Вы  свободны.   Продолжим.  Чем  проявил  себя  дипломант  Валерий
Литовский?.."
     ***
     Мы  с  Феликсом  молча  сидели  на подоконнике  в  коридоре рядом,  как
оплеванные.  Из аудитории,  где заседала  комиссия,  вышли,  наконец, Гена и
Валера,  которых  победно  держал  под  руки  Антокольский.  Увидев  нас, он
остановился и развел руками. А из той же аудитории вышла Танька и пошла себе
мимо, словно не заметив не только нас, но и околдованного ею профессора. Тот
окликнул  ее  и  пригласил приблизиться.  Она вернулась и остановилась перед
нами со знакомой мерзкой миной, подняв "соболиную"  бровь  и  светя волчьими
глазами.
     "Я хочу видеть вас в своем отделении, Таня, - строго  сказал профессор.
- В Феликса Ильича вцепился комитет комсомола, и я не думаю, что мне удастся
его заполучить в ближайшие годы, а потому ваши доводы..."
     "Сан Дмич, миленький, - фамильярно коснулась подлая "миледи" старческой
руки нашего патриарха. - Дайте и мне побегать в  ближайшие годы. Я  бегаю не
хуже вашего Феликса Ильича? А там видно будет..."
     И, отвесив нам всем  академический полон, что в ее-то тряпках выглядело
прямо клоунадой, пошла прочь.
     "Феликс, - Слава  Рудченко весь сиял. - Я  сыграл на том, что Димка сам
"на прописке женился"...  Рыбинск  отложили. Мирись скорее с Таней, женись и
идите оба к Антокольскому."
     "Легко сказать - мирись..." - уныло ответил соблазненный и покинутый.
     "Ладно, не вмешиваюсь. Диплом будешь делать в Северодвинске, а пока ищи
прописку."
     "Можно подумать, - не выдержала  я, -  что ее надо далеко  искать. Если
этот  идиот избавится от своей мании  преследования Смирновой, то прописка у
него в кармане. И он это знает  лучше  всех на свете.  Я пока еще жива и ему
верна... А  что  касается  моей работы у  Антокольского,  то собачье  мнение
Водолазова интересует только вашу жалкую комиссию, пока моей папа и Сан-Дмич
ближайшие друзья. Тем более, что место Смирновой освободилось. Ее ссылают на
Дальний  Восток,  где ей  самое место. Феля, опомнись! Неужели  я  тебе  так
противна?"
     "Эллочка, - искоса посмотрел на  нас  Слава,  протирая свои очки. - Тут
большая любовь. Зачем тебе быть на ее обочине?  Если честно, то мне лично ты
импонируешь  гораздо  больше,  чем Смирнова. На  месте  Феликса  я  бы и  не
размышлял. Но...  великолепие  "миледи"  ему затмило  твое изящество,  милую
слабость и беззащитную скромность."
     2.
     Папа действительно сделал так, что мы с Феликсом делали дипломы целевым
назначением на  отделение Антокольского, пока Танька  и  студенты  ее пошиба
корячились  в  общем  чертежном зале, сдирая  с  прототипов  свои  танкеры и
сухогрузы. Как-то я  ее видела там, склонившуюся  над  доской. Вот так она и
проведет всю свою инженерную жизнь, радовалась я.
     Феликс уехал в Северодвинск, а мы насели на Дину и так ее накачали, что
она решилась  взять ключ  от "Танькиной" комнаты  у  Нарвских  ворот,  чтобы
поджидать там Феликса в день его возвращения. Пока он бегал в поисках адреса
своей "Тайки", мы сходили с Диной в  парикмахерскую и сделали из  нее  копию
"миледи". Заодно я поведала ей о "специфических отношениях", которыми Танька
купила моего жениха. Дина  сначала пришла в ужас, но потом  тряхнула  чужими
белыми локонами и сказала, что ради такого парня готова на все.
     Эта блондинка и шла с ним под звуки марша Феликса Мендельсона во дворце
бракосочетания,  а потом  восторженно болтала стройными  ножками,  когда  он
выносил ее на руках. Конечно, я бы предпочла...  но все-таки вместо меня там
была не "миледи"! Господи, есть же хоть какая-то справедливость на свете!"
     Распредедение туда, куда нам надо, стало делом решенным.
     Так  что  все сложилось наилучшим  образом.  Я  получила огромный заряд
оптимизма,  когда  моя  тетя показала  мне  письмо из  Владивостока  от едва
знакомого мне кузена Марика о том,  как Танька бесилась и хлопалась на улице
в обмороки,  узнав,  что "ее" Феликс женился на другой. Мало  того, она была
уверена  (о, хоть ложная сладость мести!..), что эта другая  - я!  При своей
психической болезни,  унаследованной от папаши-хроника из  больницы Кащенко,
она там чуть  не сдохлаот ревности  ко мне. Настал-таки мой звездный час. Да
еще  Марик  ей намекнул, что все в  курсе  их отношений, о  чем она до  того
только догадывалась.
     От  того же  Марика  Альтшулера мы  узнали,  что  даже  и там  "миледи"
ухитрилась позировать перед  публикой  голой  - купаясь в своих тряпочках  в
проруби, бррр!.. Вот развратная натура!  И,  что интересно, никакая простуда
ее не берет, ни в снегу, ни в проруби...
     Впрочем,  недолго музыка  играла!  Бедная  Диночка призналась мне,  что
ведьма  не  оставила Феликса,  вечно ему снится, а  потому  молодая жена уже
подумывает о  разводе.  Я  так  испугалась,  что  часа два  проводила  с ней
душеспасительную  беседу.  К  моему изумлению,  выяснилось, что Дина  всегда
относилась  к  Таньке  очень  хорошо, вовсе  не  считает,  что  та намеренно
охмурила  ее  отца и вообще так  расхваливала поверженную  соперницу,  что я
только все губы  себе искусала -  как бы  я сама  ту же  "миледи" простила и
жалела, окажись я на  месте Дины!  Но я, увы, на  своем  неприглядном месте,
когда меня обхаживает Гена, интересный мне еще меньше, чем я Феликсу.
     3.
     Полтора года спустя  у меня вдруг к концу рабочего дня запульсировала в
висках  боль-предчувствие.  Я  отпросилась,  приняла  пятерчатку и  вышла из
института.  Моросило, как  обычно  в августе. Я открыла  зонтик,  машинально
кивнув  на  "добрый день"  какой-то  женщине,  поднимающейся  навстречу  под
зонтом. Машинально отметила, что на ней нет чулок - стройные загорелые ноги,
что  в такую погоду было непривычно.  И  меня вдруг как  током дернуло, даже
голова прошла - сложив зонтик, тяжелую парадную дверь открывала "миледи"!..
     Я не  поверила  своим  глазам, а  ноги  просто  не  шли  назад. Когда я
заглянула вхолл, она уже сдала в  гардероб  синий плащ  и японский зонтик  и
была  с такой прической,  в таком  костюме и  вообще та-а-акая стала,  что я
просто  обалдела!  И  звонит  из  кабинки Антокольскому.  В командировку  ее
прислали.
     Спрятавшись за колонной, я видела, как этот кретин  Феликс бежит к ней,
спотыкаясь. Мало того, он подкупает чем-то  вахтера и ведет свою любовницу в
коморку под лестницей. При  молодой и  уже беременной жене!  Я  скользнула к
вахтерской с другой стороны и стала подслушивать, о чем они там шепчутся.  И
тут же взлетела  по лестнице рассказать секретарше Антокольского, кто  это к
нам приехал.  Та тотчас  влетела  к  профессору, который  прямо из  приемной
принялся взволнованно говорить в телефон, называя фамилию "миледи", а потом,
чуть ли не так же спотыкаясь, помчался вниз.
     Когда Сан-Дмич  выковыривал  голубков из вахтерской, он  только головой
крутил  от их вида. "Миледи"  выглядела  разве что  чуть лучше, чем  тогда в
парке с моряком. Ну и Феликс! Референт профессора!..
     Часа  через полтора возлюбленные  выпорхнули из  кабинета  профессора в
самом феерическом настроении. И - напоролись на меня.
     4.
     Танька совершенно подло описывает, как жалко я выглядела рядом с  ней у
зеркала в холле, а Феликс с ней солидарен в своих описаниях того же эпизода.
Спору  нет,  выглядела  она  как  никогда.   Приоделась,   прическу  сделала
современную, вместо тех патлов, которых она никогда не стеснялась. Но и я-то
была ничуть  не  хуже! Ну,  ростом  поменьше, так ведь  женщину  это  только
украшает. Ну, загар у нее был, а я еще белая -  лето у нас было  на редкость
мерзкое.  У  Таньки,  надо  отдать  ей  должное,  вообще  кожа   при  загаре
приобретает  удивительный золотистый оттенок. Красиво,  спору нет, но это ли
не признак низкого  происхождения? Благородная женщина должна иметь  круглый
год интересную бледность и белизну, а не  румянец во всю щеку. Именно так мы
и  выглядели  с  ней  у  зеркала  -  владелица  того  имения рядом со  своей
горничной,  которую  графиня  может из  ревности  к чужой  красоте  запросто
послать на конюшню. Со всеми оттенками ее кожи...
     Я стала всячески демонстрировать свои близкие отношения с Феликсом, раз
она уверена, что именно я его  жена, почему  нет? Как ее это  бесило! Но вот
чего я  до смерти  не прощу  им обоим,  так это то, что мне будто бы грозила
опасность получить от "миледи" двумя пальцами  в глаза или вообще перелететь
через ее голову на лестницу. Ну, Танька могла и не знать,  и то  вряд ли, но
Феликс-то!.. Я же дочь Юрия Коганского, такого же морского  пехотинца, как и
отец  Феликса. Да  я  бы...  замахнись  на  меня эта  доморощенная "миледи",
шевельнись только... я  бы  ей так приложилась к ее осиной талии, что она бы
до конца дней писала только в пробирку... Надо же! Он меня, видите ли, снова
опекал...
     Тут  выяснилось, что  Танька очень  даже в  курсе наших  дел. И о  Дине
знает, и придуривается, что рада за Феликса, а себе будто бы нашла какого-то
Колю. И плетет мне  разную дребедень об их  типично русских,  с моей, видите
ли, еврейской точки зрения, буднях, с водкой по вечерам и рассолом по утрам.
Надо же считать меня такой примитивной! И будто  бы я поверила ее  фальшивым
комплиментам и, растаяв, пригласила ее на званный ужин с участием тети Сони.
Представляете, я не знала, что ее там ждет! Я!
     Это Феликс  сам  не  знал  свою подлую "миледи",  которая, судя  по  ее
запискам подумала, а на самом деле произнесла:
     "А что? Я специально приду, чтобы охмурить отставного полковника. Ты-то
знаешь, Элла, как он на  мою грудь остро реагирует.  Вот так, - она бесстыже
рванула кнопки  на вороте блузки, - загар  полоской белой кожи подчеркну....
Полковник тут же свою  Казимировну пошлет нахер, а вот этого холеного сынулю
с его Диночкой лишит кредита! Софочка пусть снимает угол,  так как наш дом в
Севастополе  мы  с  Арнольдычем  тут  же  продадим  и  купим  еще  лучше  во
Владивостоке."
     Феликс  только  пучил свои прекрасные глаза, дурачок несчастный. Забыл,
наивная душа, что  такое "миледи"! Думал, что  если она ему позволяет лапать
себя в вахтерской, то это как ленинская власть - всерьез и надолго!
     "Таня!  - между тем, в  востроге кричала я, не веря в  свой успех. - Да
тебя же просто н