IV.



Он тотчас же узнал  от  Алексея Егоровича, что Варвара Петровна, весьма
довольная выездом  Николая Всеволодовича - первым выездом после восьми  дней
болезни - верхом на прогулку, велела заложить карету и отправилась одна, "по
примеру  прежних дней,  подышать чистым  воздухом,  ибо восемь дней как  уже
забыли, что означает дышать чистым воздухом".


-  Одна поехала или с  Дарьей  Павловной? -  быстрым  вопросом  перебил
старика  Николай  Всеволодович  и  крепка  нахмурился,  услышав,  что  Дарья
Павловна  "отказались по нездоровью сопутствовать и находятся теперь в своих
комнатах".


-  Слушай, старик, -проговорил он, как бы вдруг решаясь,  - стереги  ее
сегодня весь день и если заметишь, что она идет ко мне, тотчас же останови и
передай ей, что несколько дней, по крайней мере, я ее принять не могу... что
я так ее сам прошу... а когда придет время, сам позову, - слышишь?


- Передам-с, -  проговорил Алексей  Егорович с тоской в голосе, опустив
глаза вниз.


- Не раньше однако же, как если ясно увидишь, что она ко мне идет сама.


- Не  извольте беспокоиться, ошибки  не будет. Через  меня до сих пор и
происходили посещения; всегда к содействию моему обращались.


- Знаю. Однако же не раньше, как если  сама пойдет.  Принеси  мне  чаю,
если можешь скорее.


Только что  старик вышел,  как почти в ту  же минуту  отворилась  та же
дверь и  на пороге показалась Дарья Павловна. Взгляд ее был спокоен, но лицо
бледное.


- Откуда вы? - воскликнул Ставрогин.


-  Я  стояла  тут же  и ждала, когда он выйдет,  чтобы  к вам войти.  Я
слышала, о чем  вы  ему наказывали,  а когда он  сейчас  вышел, я спряталась
направо за выступ, и он меня не заметил.


- Я давно хотел прервать с вами, Даша... пока...  это  время. Я вас  не
мог принять нынче ночью, несмотря на вашу записку. Я хотел вам сам написать,
но я писать не умею, - прибавил он с досадой, даже как будто с гадливостью.


-   Я   сама  думала,  что  надо  прервать.  Варвара  Петровна  слишком
подозревает о наших сношениях.


- Ну и пусть ее.


- Не надо, чтоб она беспокоилась. Итак, теперь до конца?


- Вы всё еще непременно ждете конца?


- Да, я уверена.


- На свете ничего не кончается.


- Тут будет конец. Тогда кликните меня, я приду. Теперь прощайте.


- А какой будет конец? - усмехнулся Николай Всеволодович.


-  Вы не ранены и...  не  пролили крови?  - спросила она, не отвечая на
вопрос о конце.


- Было глупо; я  не убил никого, не  беспокойтесь. Впрочем  вы обо всем
услышите сегодня же ото всех. Я нездоров немного.


-  Я  уйду.  Объявления о  браке  сегодня не  будет?  - прибавила она с
нерешимостью.


- Сегодня не будет; завтра не будет; после  завтра, не знаю, может быть
все помрем и тем лучше. Оставьте меня, оставьте меня, наконец.


- Вы не погубите другую... безумную?


-  Безумных  не  погублю,  ни той, ни  другой,  но  разумную,  кажется,
погублю: я так подл  и гадок, Даша, что, кажется, вас в самом деле кликну "в
последний конец",  как  вы говорите, а вы, несмотря  на ваш разум,  придете.
Зачем вы сами себя губите?


- Я знаю, что в конце концов с вами останусь одна я и... жду того.


- А если я в конце концов вас не кликну и убегу от вас?


- Этого быть не может, вы кликнете.


- Тут много ко мне презрения.


- Вы знаете, что не одного презрения.


- Стало быть, презренье всё-таки есть?


- Я не так выразилась. Бог свидетель, я чрезвычайно желала бы, чтобы вы
никогда во мне не нуждались.


- Одна фраза стоит другой. Я тоже желал бы вас не губить.


- Никогда, ничем вы меня не можете  погубить,  и сами это  знаете лучше
всех, -  быстро и с твердостью проговорила Дарья  Павловна. - Если не к вам,
то  я  пойду в  сестры  милосердия,  в  сиделки,  ходить за больными,  или в
книгоноши, Евангелие продавать. Я так решила. Я не могу быть ничьею женой; я
не могу жить и в таких домах, как этот. Я не того хочу... Вы всё знаете.


- Нет, я  никогда не  мог узнать,  чего вы хотите;  мне кажется, что вы
интересуетесь мною как иные устарелые сиделки интересуются почему-либо одним
каким-нибудь больным  сравнительно  пред  прочими,  или еще лучше  как  иные
богомольные старушонки, шатающиеся по похоронам,  предпочитают  иные трупики
попригляднее пред другими. Что вы на меня так странно смотрите?


-  Вы очень больны? - с участием  спросила  она, как-то особенно в него
вглядываясь. - Боже! И этот человек хочет обойтись без меня!


- Слушайте, Даша, я теперь всё вижу привидения.  Один бесенок предлагал
мне вчера на  мосту зарезать Лебядкина и  Марью  Тимофевну, чтобы порешить с
моим законным браком, и  концы чтобы в воду. Задатку просил три целковых, но
дал ясно знать, что вся операция стоить будет  не меньше как полторы тысячи.
Вот это так рассчетливый бес! Бухгалтер! Ха, ха!


- Но вы твердо уверены, что это было привидение?


- О, нет, совсем  уж не привидение!  Это  просто  был Федька-Каторжный,
разбойник, бежавший  из каторги.  Но дело не в  том;  как вы думаете,  что я
сделал?  Я отдал ему все  мои деньги  из  портмоне, и  он теперь  совершенно
уверен, что я ему выдал задаток!..


- Вы встретили его ночью, и он сделал вам такое предложение?  Да неужто
вы не видите, что вы кругом оплетены их сетью!


- Ну пусть их. А знаете, у вас  вертится один вопрос, я по глазам вашим
вижу, - прибавил он с злобною и раздражительною улыбкой.


Даша испугалась.


- Вопроса  вовсе  нет и  сомнений  вовсе  нет никаких, молчите лучше! -
вскричала она тревожно, как бы отмахиваясь от вопроса.


- То-есть вы уверены, что я не пойду к Федьке в лавочку?


- О, боже! - всплеснула она руками, - за что вы меня так мучаете?


-  Ну, простите мне мою  глупую шутку. Должно быть, я  перенимаю от них
дурные  манеры. Знаете, мне со вчерашней ночи ужасно  хочется  смеяться, всё
смеяться, беспрерывно,  долго,  много.  Я точно заряжен  смехом...  Чу! Мать
приехала; я узнаю по стуку, когда карета ее останавливается у крыльца.


Даша схватила его руку.


-  Да сохранит вас  бог  от вашего демона и...  позовите, позовите меня
скорей!


-  О, какой  мой  демон!  Это  просто  маленький, гаденький, золотушный
бесенок  с насморком, из  неудавшихся. А  ведь  вы,  Даша, опять  не  смеете
говорить чего-то?


Она поглядела на него с болью и укором и повернулась к дверям.


- Слушайте! - вскричал он ей вслед, с злобною, искривленною  улыбкой. -
Если... ну  там, одним  словом,  если... понимаете, ну,  если  бы  даже и  в
лавочку, и потом я бы вас кликнул, -пришли бы вы после-то лавочки?


Она вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо.


- Придет  и  после  лавочки!  -  прошептал  он  подумав,  и  брезгливое
презрение  выразилось  в лице  его. - Сиделка!  Гм!.. А  впрочем мне, может,
того-то и надо.