VI.



Петр Степанович прошел сперва к Кириллову. Тот был  по обыкновению один
и в этот раз проделывал  среди комнаты гимнастику,  то-есть, расставив ноги,
вертел каким-то особенным образом над  собою руками. На полу  лежал  мяч. На
столе  стоял не  прибранный утренний  чай,  уже  холодный.  Петр  Степанович
постоял с минуту на пороге.


- Вы  однако  ж о здоровьи своем  сильно  заботитесь, -  проговорил  он
громко  и весело входя  в  комнату;  - какой славный однако  же мяч, фу, как
отскакивает; он тоже для гимнастики?


Кириллов надел сертук.


- Да, тоже для здоровья, - пробормотал он сухо; - садитесь.


-  Я  на  минуту.  А  впрочем  сяду. Здоровье здоровьем,  но  я  пришел
напомнить  об уговоре. Приближается  "в  некотором  смысле"  наш  срок-с,  -
заключил он с неловким вывертом.


- Какой уговор?


- Как какой уговор? - всполохнулся Петр Степанович, даже испугался.


- Это  не уговор  и не обязанность,  я ничем  не вязал  себя,  с  вашей
стороны ошибка.


-  Послушайте,  что  же  вы  это  делаете?  -  вскочил  уж  совсем Петр
Степанович.


- Свою волю.


- Какую?


- Прежнюю.


- То-есть как же это понять? Значит ли, что вы в прежних мыслях?


- Значит. Только  уговору нет и не было, и я ничем  не вязал. Была одна
моя воля и теперь одна моя воля. Кириллов объяснялся резко и брезгливо.


- Я согласен,  согласен, пусть воля,  лишь бы эта воля не изменилась, -
уселся  опять с удовлетворенным видом  Петр Степанович.  -  Вы  сердитесь за
слова. Вы  что-то  очень стали  последнее  время сердиты;  я потому  избегал
посещать. Впрочем был совершенно уверен, что не измените.


- Я  вас очень не люблю; но совершенно уверены  можете быть. Хоть и  не
признаю измены и не-измены.


-  Однако знаете, - всполохнулся опять Петр Степанович, - надо бы опять
поговорить толком, чтобы не сбиться. Дело требует точности, а вы меня ужасно
как горошите. Позволяете поговорить?


- Говорите, - отрезал Кириллов, смотря в угол.


- Вы давно уже положили лишить  себя жизни... то-есть у  вас такая была
идея. Так что ли я выразился? Нет ли какой ошибки?


- У меня и теперь такая же идея.


- Прекрасно. Заметьте при этом, что вас никто не принуждал к тому.


- Еще бы; как вы говорите глупо.


-  Пусть, пусть; я  очень глупо выразился.  Без сомнения, было бы очень
глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой
организации и открылись тогда же одному из членов Общества.


- Я не открывался, а просто сказал.


- Пусть.  И смешно  бы было в этом "открываться",  что за исповедь?  Вы
просто сказали, и прекрасно.


-  Нет не  прекрасно, потому  что вы очень  мямлите. Я  вам  не  обязан
никаким  отчетом,  и мыслей моих вы не можете понимать. Я  хочу  лишить себя
жизни потому,  что такая у меня мысль, потому  что я  не хочу страха смерти,
потому... потому  что  вам  нечего тут знать...  Чего  вы?  Чай хотите пить?
Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.


Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней
посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.


-  Я сейчас у Кармазинова завтракал, - заметил гость,  -  потом слушал,
как он говорил, и вспотел, а сюда бежал, тоже вспотел, смерть хочется пить.


- Пейте. Чай холодный хорошо.


Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.


- В  Обществе произошла мысль,  - продолжал он тем же голосом,  - что я
могу быть  тем  полезен,  если убью себя, и  что  когда  вы  что-нибудь  тут
накутите,  и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю  письмо,
что это я все сделал, так что вас целый год подозревать не могут.


- Хоть несколько дней; и день один дорог.


-  Хорошо. В этом смысле  мне сказали, чтоб я, если  хочу,  подождал. Я
сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно.


-  Да,  но  вспомните,  что   вы   обязались,  когда   будете  сочинять
предсмертное письмо,  то  не  иначе  как вместе со мной, и, прибыв в Россию,
будете в моем... ну, одним словом,  в моем распоряжении,  то - есть  на один
только этот случай разумеется, а во всех других вы конечно свободны, - почти
с любезностию прибавил Петр Степанович.


- Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно.


- И прекрасно,  прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять  ваше
самолюбие, но...


- Тут не самолюбие.


- Но  вспомните, что вам собрали сто двадцать  талеров на дорогу, стало
быть, вы брали деньги.


- Совсем нет, - вспыхнул Кириллов, - деньги не с тем. За это не берут.


- Берут иногда.


- Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам
сто двадцать талеров, вам в руки... и они  туда  отосланы, если только вы не
задержали у себя.


-  Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех
же мыслях как прежде.


- В тех самых. Когда вы придете и  скажете: "пора", я всё исполню. Что,
очень скоро?


-  Не так много дней... Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же
ночь.


- Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?


- И кое-что еще.


- Я не всё возьму на себя.


- Чего же не возьмете? - всполохнулся опять Петр Степанович.


- Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.


Петр Степанович скрепился и переменил разговор.


-  Я  о другом, - предупредил он, - будете  вы сегодня вечером у наших?
Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.


- Не хочу.


- Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом...  У
вас лицо... ну, одним словом, у вас лицо фатальное.


- Вы находите? - рассмеялся  Кириллов, -  хорошо, приду; только  не для
лица. Когда?


- О, пораньше, в половине седьмого. И знаете,  вы можете войти, сесть и
ни с кем не говорить,  сколько бы там их ни было. Только знаете, не забудьте
захватить с собою бумагу и карандаш.


- Это зачем?


-  Ведь вам всё равно;  а это  моя особенная просьба. Вы только  будете
сидеть, ни  с кем ровно не говоря, слушать и  изредка делать как бы отметки;
ну хоть рисуйте что-нибудь.


- Какой вздор, зачем?


- Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно.


- Нет, зачем?


-  А вот затем, что тот  член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я
там кой-кому объявил,  что может  быть посетит ревизор; и они  будут думать,
что  вы-то и есть ревизор, а так как вы  уже здесь три недели, то еще больше
удивятся.


- Фокусы, Никакого ревизора у вас нет в Москве.


-  Ну  пусть нет, чорт его и дери,  вам-то  какое  дело  и  чем это вас
затруднит? Сами же член Общества.


- Скажите  им,  что  я  ревизор; я  буду сидеть и молчать,  а бумагу  и
карандаш не хочу.


- Да почему?


- Не хочу.


Петр  Степанович  разозлился, даже позеленел,  но  опять  скрепил себя,
встал и взял шляпу.


- Этот у вас? - произнес он вдруг вполголоса.


- У меня.


- Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь.


- Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха померла;
я два  дня один.  Я ему показал  место  в заборе, где  доска  вынимается; он
пролезет, никто не видит.


- Я его скоро возьму.


- Он говорит, что у него много мест ночевать.


- Он врет, его ищут, а здесь  пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь
в разговоры?


- Да, всю ночь. Он вас очень ругает. Я ему  ночью  Апокалипсис читал, и
чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь.


- А, чорт, да вы его в христианскую веру обратите!


- Он  и то  христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет. Кого вы хотите
зарезать?


-  Нет, он  не  для  того у меня; он для другого... А  Шатов про Федьку
знает?


- Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу.


- Злится что ли?


-  Нет,  не злимся,  а  только  отворачиваемся. Слишком долго вместе  в
Америке пролежали.


- Я сейчас к нему зайду.


- Как хотите.


-  Мы со Ставрогиным  к вам  тоже,  может, зайдем оттуда, этак часов  в
десять,


- Приходите.


-  Мне с  ним надо  поговорить о важном... Знаете, подарите-ка мне  ваш
мяч;  к чему  вам  теперь?  Я тоже для  гимнастики. Я  вам, пожалуй, заплачу
деньги.


- Возьмите так.


Петр Степанович положил мяч в задний карман.


-  А  я  вам  не  дам  ничего  против Ставрогина, -  пробормотал  вслед
Кириллов, выпуская гостя. Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил.


Последние слова Кириллова смутили Петра Степановича чрезвычайно; он еще
не  успел  их осмыслить,  но  еще на лестнице к Шатову постарался переделать
свой недовольный вид в ласковую физиономию. Шатов  был дома и немного болен.
Он лежал на постели, впрочем одетый.


- Вот неудача! - вскричал Петр Степанович с порога; - серьезно больны?


Ласковое выражение его  лица вдруг исчезло; что-то злобное засверкало в
глазах.


- Нисколько, -  нервно привскочил Шатов, -  я вовсе  не  болен, немного
голова...


Он даже потерялся; внезапное появление такого гостя решительно испугало
его.


-  Я  именно  по  такому делу, что  хворать  не следует, -  начал  Петр
Степанович  быстро  и как бы  властно; -  позвольте  сесть  (он сел),  а  вы
садитесь  опять на  вашу  койку,  вот  так.  Сегодня под видом  дня рождения
Виргинского  соберутся у него  из наших; другого  впрочем  оттенка не  будет
вовсе, приняты меры.  Я приду  с Николаем Ставрогиным. Вас бы  я  конечно не
потащил  туда,  зная  ваш теперешний образ мыслей...  то-есть в  том смысле,
чтобы вас там не  мучить, а не из того, что мы  думаем, что вы  донесете. Но
вышло так, что  вам придется идти.  Вы там  встретите тех самых, с  которыми
окончательно и порешим,  каким образом вам оставить  Общество и кому  сдать,
что  у  вас находится. Сделаем неприметно; я вас  отведу куда-нибудь в угол;
народу много, а всем  не за чем знать.  Признаться, мне пришлось  таки из-за
вас  язык  поточить; но теперь, кажется, и они согласны, с  тем, разумеется,
чтобы вы  сдали типографию  и все  бумаги. Тогда ступайте себе на все четыре
стороны.


Шатов выслушал  нахмуренно и злобно. Нервный недавний испуг оставил его
совсем.


-  Я  не признаю никакой  обязанности давать чорт знает  кому отчет,  -
проговорил он наотрез, - никто меня не может отпускать на волю.


-  Не совсем.  Вам  многое  было  доверено.  Вы  не имели  права  прямо
разрывать. И наконец вы никогда не заявляли о том ясно, так что вводили их в
двусмысленное положение.


- Я, как приехал сюда, заявил ясно письмом.


- Нет не  ясно, - спокойно оспаривал Петр Степанович,  - я вам  прислал
например  Светлую Личность,  чтобы здесь напечатать  и экземпляры сложить до
востребования где-нибудь тут у вас;  тоже  две  прокламации. Вы  воротили  с
письмом двусмысленным, ничего не обозначающим.


- Я прямо отказался печатать.


- Да, но не  прямо.  Вы написали:  "не могу", но не объяснили по  какой
причине. "Не могу"  не значит "не  хочу". Можно было подумать, что вы просто
от материальных причин не можете. Так это  и поняли и сочли, что вы всё-таки
согласны  продолжать  связь  с  Обществом, а  стало  быть  могли  опять  вам
что-нибудь доверить, следовательно себя компрометировать. Здесь они говорят,
что вы  просто  хотели  обмануть,  с тем чтобы, получив  какое-нибудь важное
сообщение, донести.  Я  вас защищал  изо всех сил  и показал ваш  письменный
ответ в две  строки,  как  документ  в вашу  пользу.  Но  и  сам должен  был
сознаться, перечитав теперь, что эти две строчки неясны и вводят в обман.


- А у вас так тщательно сохранилось это письмо?


- Это ничего, что оно у меня сохранилось; оно и теперь у меня.


- Ну и пускай, чорт!.. - яростно вскричал Шатов. -  Пускай  ваши дураки
считают,  что  я донес, какое мне  дело! Я бы желал посмотреть,  что  вы мне
можете сделать?


- Вас бы отметили и при первом успехе революции повесили.


- Это когда вы захватите верховную власть и покорите Россию?


- Вы не смейтесь. Повторяю, я вас отстаивал. Так ли, эдак, а всё-таки я
вам явиться сегодня советую. К чему напрасные слова из-за какой-то фальшивой
гордости? Не лучше ли расстаться дружелюбно?  Ведь  уж во  всяком случае вам
придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и поговорим.


- Приду, - проворчал Шатов, в  раздумьи понурив голову. Петр Степанович
искоса рассматривал его с своего места.


- Ставрогин будет? - спросил вдруг Шатов, подымая голову.


- Будет непременно.


- Хе, хе!


Опять с минуту помолчали. Шатов брезгливо и раздражительно ухмылялся.


-  А  эта  ваша  подлая  Светлая Личность,  которую  я  не  хотел здесь
печатать, напечатана?


- Напечатана.


- Гимназистов уверять, что вам сам Герцен в альбом написал?


- Сам Герцен.


Опять помолчали минуты с три. Шатов встал наконец с постели:


- Ступайте вон от меня, я не хочу сидеть вместе с вами.


-  Иду,  - даже  как-то весело проговорил  Петр Степанович,  немедленно
подымаясь, - одно только слово: Кириллов, кажется, один одинешенек теперь во
флигеле без служанки?


- Один одинешенек.  Ступайте, я  не  могу  оставаться  в  одной  с вами
комнате.


"Ну, хорош же ты теперь!"  весело обдумывал Петр Степанович,  выходя на
улицу;  "хорош будешь и  вечером, а мне именно такого  тебя теперь  надо,  и
лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский бог помогает!"