Глава XI

     Но только что я воротился к себе, голова  моя  закружилась,  и  я  упал
посреди комнаты. Помню только крик Елены: она всплеснула руками и  бросилась
ко мне поддержать меня. Это  было  последнее  мгновение,  уцелевшее  в  моей
памяти...
     Помню потом себя уже на постели. Елена рассказывала  мне  впоследствии,
что она вместе с дворником, принесшим в это  время  нам  кушанье,  перенесла
меня на диван. Несколько раз я просыпался и каждый  раз  видел  склонившееся
надо мной сострадательное, заботливое личико Елены. Но все это я  помню  как
сквозь сон, как в тумане, и милый образ бедной девочки мелькал  передо  мной
среди забытья, как виденье, как картинка; она подносила мне пить,  оправляла
меня на постели или сидела передо мной, грустная, испуганная, и приглаживала
своими пальчиками мои волосы. Один раз вспоминаю ее тихий  поцелуй  на  моем
лице.
     В другой раз,  вдруг  очнувшись  ночью,  при  свете  нагоревшей  свечи,
стоявшей передо мной на придвинутом к дивану столике, я  увидел,  что  Елена
прилегла лицом на мою подушку и  пугливо  спала,  полураскрыв  свои  бледные
губки и приложив ладонь к своей теплой щечке. Но очнулся я хорошо уже только
рано утром. Свеча догорела вся; яркий, розовый  луч  начинавшейся  зари  уже
играл на стене. Елена сидела на стуле перед столом и, склонив  свою  усталую
головку на левую руку,  улегшуюся  на  столе,  крепко  спала,  и,  помню,  я
загляделся на ее детское личико, полное и во сне как-то не детски  грустного
выражения и какой-то странной,  болезненной  красоты;  бледное,  с  длинными
ресницами на худеньких щеках, обрамленное черными как смоль волосами,  густо
и тяжело ниспадавшими небрежно завязанным узлом на сторону. Другая  рука  ее
лежала на моей подушке. Я тихо-тихо поцеловал эту худенькую ручку, но бедное
дитя не проснулось, только как будто  улыбка  проскользнула  на  ее  бледных
губках. Я смотрел-смотрел на нее и тихо заснул покойным, целительным сном. В
этот раз я проспал чуть не до  полудня.  Проснувшись,  я  почувствовал  себя
почти  выздоровевшим.   Только   слабость   и   тягость   во   всех   членах
свидетельствовали о недавней болезни. Подобные нервные  и  быстрые  припадки
бывали со мною и прежде; я знал их хорошо. Болезнь обыкновенно почти  совсем
проходила в сутки, что, впрочем, не мешало ей действовать в эти сутки сурово
и круто.
     Был уже почти полдень. Первое, что я увидел, это протянутые в углу,  на
снурке, занавесы, купленные мною вчера.  Распорядилась  Елена  и  отмежевала
себе в комнате особый уголок. Она сидела перед  печкой  и  кипятила  чайник.
Заметив, что я проснулся, она весело улыбнулась и тотчас же подошла ко мне.
     - Друг ты мой, - сказал я, взяв ее за руку, - ты  целую  ночь  за  мной
смотрела. Я не знал, что ты такая добрая.
     - А вы почему знаете, что я за вами смотрела; может быть,  я  всю  ночь
проспала?  -  спросила  она,  смотря  на  меня  с  добродушным  и  стыдливым
лукавством и в то же время застенчиво краснея от своих слов.
     - Я просыпался и видел все. Ты заснула только перед рассветом.
     - Хотите чаю? -  перебила  она,  как  бы  затрудняясь  продолжать  этот
разговор, что бывает со всеми целомудренными  и  сурово  честными  сердцами,
когда об них им же заговорят с похвалою.
     - Хочу, - отвечал я. - Но обедала ли ты вчера?
     -  Не  обедала,  а   ужинала.   Дворник   принес.   Вы,   впрочем,   не
разговаривайте, а лежите покойно: вы еще не совсем здоровы, - прибавила она,
поднося мне чаю и садясь на мою постель.
     - Какое лежите! До сумерек, впрочем, буду лежать, а там пойду со двора.
Непременно надо, Леночка.
     - Ну, уж и надо! К кому вы пойдете? Уж не к вчерашнему гостю?
     - Нет, не к нему.
     - Вот и хорошо, что не к нему. Это он вас расстроил вчера.  Так  к  его
дочери?
     - А ты почему знаешь про его дочь?
     - Я все вчера слышала, - отвечала она потупившись.
     Лицо ее нахмурилось. Брови сдвинулись над глазами.
     - Он дурной старик, - прибавила она потом.
     - Разве ты знаешь его? Напротив, он очень добрый человек.
     - Нет, нет; он злой; я слышала, - отвечала она с увлечением.
     - Да что же ты слышала?
     - Он свою дочь не хочет простить...
     - Но он любит ее. Она перед  ним  виновата,  а  он  об  ней  заботится,
мучается.
     - А зачем не прощает? Теперь как простит, дочь и не шла бы к нему.
     - Как так? Почему же?
     - Потому что он не стоит, чтоб его дочь любила, - отвечала она с жаром.
- Пусть она уйдет от него навсегда и лучше  пусть  милостыню  просит,  а  он
пусть видит, что дочь просит милостыню, да мучается.
     Глаза  ее  сверкали,  щечки  загорелись.  "Верно,  она  неспроста   так
говорит", - подумал я про себя.
     - Это вы меня к нему-то в дом хотели отдать? - прибавила она, помолчав.
     - Да, Елена.
     - Нет, я лучше в служанки наймусь.
     - Ах, как не хорошо это все, что ты говоришь, Леночка. И  какой  вздор:
ну к кому ты можешь наняться?
     - Ко всякому мужику, - нетерпеливо  отвечала  она,  все  злее  и  более
потупляясь. Она была приметно вспыльчива.
     - Да мужику и не надо такой работницы, - сказал я усмехаясь.
     - Ну к господам.
     - С твоим ли характером жить у господ?
     - С моим. - Чем более раздражалась она, тем отрывистее отвечала.
     - Да ты не выдержишь.
     - Выдержу. Меня будут бранить, а я буду  нарочно  молчать.  Меня  будут
бить, а я буду все молчать, все молчать, пусть бьют, ни за что  не  заплачу.
Им же хуже будет от злости, что я не плачу.
     - Что ты, Елена! Сколько в тебе озлобления; и гордая ты  какая!  Много,
знать, ты видала горя...
     Я встал и подошел к моему большому столу.  Елена  осталась  на  диване,
задумчиво смотря  в  землю,  и  пальчиками  щипала  покромку.  Она  молчала.
"Рассердилась, что ли, она на мои слова?" - думал я.
     Стоя у стола, я машинально развернул вчерашние книги, взятые  мною  для
компиляции, и мало-помалу завлекся чтением. Со  мной  это  часто  случается:
подойду, разверну книгу на минутку справиться и зачитаюсь  так,  что  забуду
все.
     - Что вы тут все пишете? - с робкой улыбкой  спросила  Елена,  тихонько
подойдя к столу.
     - А так, Леночка, всякую всячину. За это мне деньги дают.
     - Просьбы?
     - Нет, не просьбы. - И я объяснил ей сколько мог, что  описываю  разные
истории про  разных  людей:  из  этого  выходят  книги,  которые  называются
повестями и романами. Она слушала с большим любопытством.
     - Что же, вы тут все правду описываете?
     - Нет, выдумываю.
     - Зачем же вы неправду пишете?
     - А вот прочти, вот видишь, вот эту книжку; ты уж раз ее  смотрела.  Ты
ведь умеешь читать?
     - Умею.
     - Ну вот и увидишь. Эту книжку я написал.
     - Вы? прочту...
     Ей что-то очень хотелось мне сказать, но она, очевидно, затруднялась  и
была в большом волнении. Под ее вопросами что-то крылось.
     - А вам много за это платят? - спросила она, наконец.
     - Да как случится. Иногда много, а иногда  и  ничего  нет,  потому  что
работа не работается. Эта работа трудная, Леночка.
     - Так вы не богатый?
     - Нет, не богатый.
     - Так я буду работать и вам помогать...
     Она быстро взглянула на меня, вспыхнула, опустила глаза  и,  ступив  ко
мне два шага, вдруг обхватила меня  обеими  руками,  а  лицом  крепко-крепко
прижалась к моей груди. Я с изумлением смотрел на нее.
     - Я вас люблю... я не гордая, - проговорила она. -  Вы  сказали  вчера,
что я гордая. Нет, нет... я не такая... я вас люблю.  Вы  только  один  меня
любите...
     Но уже слезы задушали ее. Минуту спустя они вырвались  из  ее  груди  с
такою силою, как вчера во время припадка. Она упала передо мной  на  колени,
целовала мои руки, ноги...
     - Вы любите меня!.. - повторяла она, - вы только один, один!..
     Она судорожно  сжимала  мои  колени  своими  руками.  Все  чувство  ее,
сдерживаемое столько времени, вдруг разом  вырвалось  наружу  в  неудержимом
порыве, и мне стало  понятно  это  странное  упорство  сердца,  целомудренно
таящего себя до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее  потребность
излить себя, высказаться, и все это до того неизбежного  порыва,  когда  все
существо  вдруг   до   самозабвения   отдается   этой   потребности   любви,
благодарности, ласкам, слезам...
     Она рыдала до того, что с ней сделалась истерика. Насилу  я  развел  ее
руки, обхватившие меня. Я поднял ее и отнес на диван. Долго еще она  рыдала,
укрыв лицо в подушки, как будто стыдясь смотреть на меня, но крепко  стиснув
мою руку в своей маленькой ручке и не отнимая ее от своего сердца.
     Мало-помалу она утихла, но все еще не подымала ко мне своего лица. Раза
два, мельком, ее глаза скользнули по  моему  лицу,  и  в  них  было  столько
мягкости и какого-то пугливого и снова  прятавшегося  чувства.  Наконец  она
покраснела и улыбнулась.
     - Легче ли тебе? - спросил я, - чувствительная ты моя Леночка,  больное
ты мое дитя?
     - Не Леночка, нет... - прошептала она,  все  еще  пряча  от  меня  свое
личико.
     - Не Леночка? Как же?
     - Нелли.
     - Нелли? Почему же непременно Нелли?  Пожалуй,  это  очень  хорошенькое
имя. Так я тебя и буду звать, коли ты сама хочешь.
     - Так меня мамаша звала... И никто так меня  не  звал,  никогда,  кроме
нее... И я не хотела сама, чтоб меня кто звал  так,  кроме  мамаши...  А  вы
зовите; я хочу... Я вас буду всегда любить, всегда любить...
     "Любящее и гордое сердечко, - подумал я, - а как долго  надо  мне  было
заслужить, чтоб ты для меня стала... Нелли". Но теперь я уже  знал,  что  ее
сердце предано мне навеки.
     - Нелли, послушай, - спросил я, как только она успокоилась.  -  Ты  вот
говоришь, что тебя любила только одна мамаша и никто больше.  А  разве  твой
дедушка и вправду не любил тебя?
     - Не любил...
     - А ведь ты плакала здесь о нем, помнишь, на лестнице,
     Она на минуту задумалась.
     - Нет, не любил... Он был злой. - И какое-то больное чувство выдавилось
на ее лице.
     - Да ведь с него нельзя было и спрашивать, Нелли. Он,  кажется,  совсем
уже выжил из ума. Он и умер как безумный. Ведь я тебе  рассказывал,  как  он
умер.
     - Да; но он только в последний месяц  стал  совсем  забываться.  Сидит,
бывало, здесь целый день, и, если б я не приходила к нему, он бы и другой, и
третий день так сидел, не пивши, не евши. А прежде он был гораздо лучше.
     - Когда же прежде?
     - Когда еще мамаша не умирала.
     - Стало быть, это ты ему приносила пить и есть, Нелли?
     - Да, и я приносила.
     - Где ж ты брала, у Бубновой?
     - Нет, я никогда ничего не брала у Бубновой, -  настойчиво  проговорила
она каким-то вздрогнувшим голосом.
     - Где же ты брала, ведь у тебя ничего не было?
     Нелли помолчала и  страшно  побледнела;  потом  долгим-долгим  взглядом
посмотрела на меня.
     - Я на улицу милостыню ходила просить... Напрошу пять  копеек  и  куплю
ему хлеба и табаку нюхального...
     - И он позволял! Нелли! Нелли!
     - Я сначала сама пошла и ему не сказала. А он, как узнал, потом уж  сам
стал меня прогонять просить. Я стою на мосту, прошу у прохожих, а  он  ходит
около моста, дожидается; и как увидит, что мне дали, так и бросится на  меня
и отнимет деньги, точно я утаить от него хочу, не для него собираю.
     Говоря это, она улыбнулась какою-то едкою, горькою улыбкою.
     - Это все было, когда мамаша умерла, -  прибавила  она.  -  Тут  он  уж
совсем стал как безумный.
     - Стало быть, он очень любил твою мамашу? Как же он не жил с нею?
     - Нет, не любил... Он был злой и ее не  прощал...  как  вчерашний  злой
старик, - проговорила она тихо, совсем почти шепотом и бледнея все больше  и
больше.
     Я вздрогнул. Завязка целого романа так и блеснула в  моем  воображении.
Эта бедная женщина, умирающая в  подвале  у  гробовщика,  сиротка  дочь  ее,
навещавшая изредка дедушку, проклявшего ее мать; обезумевший  чудак  старик,
умирающий в кондитерской после смерти своей собаки!..
     - А ведь  Азорка-то  был  прежде  маменькин,  -  сказала  вдруг  Нелли,
улыбаясь какому-то воспоминанию. - Дедушка очень любил  прежде  маменьку,  и
когда мамаша ушла от него, у него и остался мамашин Азорка. Оттого-то  он  и
любил так Азорку... Мамашу не простил, а когда собака умерла, так сам  умер,
- сурово прибавила Нелли, и улыбка исчезла с лица ее.
     - Нелли, кто ж он был такой прежде? - спросил я, подождав немного.
     - Он был прежде богатый... Я не знаю, кто он был, - отвечала она.  -  У
него был какой-то завод... Так мамаша мне говорила. Она сначала думала,  что
я маленькая, и всего мне не говорила.  Все,  бывало,  целует  меня,  а  сама
говорит: все узнаешь; придет время, узнаешь, бедная, несчастная! И все  меня
бедной и несчастной звала. И когда ночью, бывало, думает, что я  сплю  (а  я
нарочно, не сплю, притворюсь, что сплю), она все плачет  надо  мной,  целует
меня и говорит: бедная, несчастная!
     - Отчего же умерла твоя мамаша?
     - От чахотки; теперь шесть недель будет.
     - А ты помнишь, когда дедушка был богат?
     - Да ведь я еще тогда не родилась. Мамаша еще прежде, чем  я  родилась,
ушла от дедушки.
     - С кем же ушла?
     - Не знаю, - отвечала Нелли, тихо  и  как  бы  задумываясь.  -  Она  за
границу ушла, а я там и родилась.
     - За границей? Где же?
     - В Швейцарии. Я везде была, и в Италии была, и в Париже была.
     Я удивился.
     - И ты помнишь, Нелли?
     - Многое помню.
     - Как же ты так хорошо по-русски знаешь, Нелли?
     - Мамаша меня еще и там учила по-русски. Она была русская,  потому  что
ее мать была русская, а дедушка был англичанин, но тоже как русский.  А  как
мы сюда с мамашей воротились полтора  года  назад,  я  и  научилась  совсем.
Мамаша была уже тогда больная. Тут мы стали все беднее и беднее. Мамаша  все
плакала. Она сначала долго отыскивала  здесь  в  Петербурге  дедушку  и  все
говорила, что перед ним виновата, и все плакала... Так плакала, так плакала!
А как узнала, что дедушка бедный, то еще больше плакала. Она к нему и письма
часто писала, он все не отвечал.
     - Зачем же мамаша воротилась сюда? Только к отцу?
     - Не знаю. А там нам так хорошо было жить, - и глаза Нелли  засверкали.
- Мамаша жила одна, со мной. У ней был один друг, добрый, как  вы...  Он  ее
еще здесь знал. Но он там умер, мамаша и воротилась...
     - Так с ним-то мамаша твоя и ушла от дедушки?
     - Нет, не с ним. Мамаша ушла с другим от дедушки, а тот ее и оставил...
     - С кем же, Нелли?
     Нелли взглянула на меня и ничего не отвечала. Она, очевидно,  знала,  с
кем ушла ее мамаша и кто, вероятно, был и ее отец. Ей было тяжело даже и мне
назвать его имя...
     Я не хотел ее мучить расспросами. Это был характер странный, неровный и
пылкий, но подавлявший в себе свои порывы; симпатичный,  но  замыкавшийся  в
гордость и недоступность. Все время, как я ее знал, она, несмотря на то, что
любила меня всем сердцем своим, самою светлою и ясною любовью, почти наравне
с своею умершею матерью, о которой даже не  могла  вспоминать  без  боли,  -
несмотря на то, она редко была со мной наружу  и,  кроме  этого  дня,  редко
чувствовала потребность говорить со мной о своем прошедшем; даже,  напротив,
как-то сурово таилась от меня. Но в  этот  день,  в  продолжение  нескольких
часов, среди мук и судорожных рыданий, прерывавших рассказ ее, она  передала
мне все, что наиболее волновало и мучило ее в ее воспоминаниях, и никогда не
забуду я этого страшного рассказа. Но главная история ее еще впереди...
     Это была страшная история; это история  покинутой  женщины,  пережившей
свое счастье; больной, измученной и оставленной всеми; отвергнутой последним
существом, на которое она  могла  надеяться,  -  отцом  своим,  оскорбленным
когда-то ею и в свою очередь выжившим из  ума  от  нестерпимых  страданий  и
унижений. Это история женщины, доведенной  до  отчаяния;  ходившей  с  своею
девочкой,  которую  она  считала  еще   ребенком,   по   холодным,   грязным
петербургским улицам и просившей милостыню; женщины, умиравшей  потом  целые
месяцы в сыром подвале и которой отец  отказывал  в  прощении  до  последней
минуты ее жизни и только  в  последнюю  минуту  опомнившийся  и  прибежавший
простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той,  которую  любил
больше всего на свете. Это был странный рассказ о  таинственных,  даже  едва
понятных отношениях выжившего из ума старика с его  маленькой  внучкой,  уже
понимавшей его, уже понимавшей, несмотря на свое детство, многое из того, до
чего не развивается иной в целые годы своей обеспеченной  и  гладкой  жизни.
Мрачная это была история, одна из тех мрачных и мучительных историй, которые
так  часто  и  неприметно,  почти   таинственно,   сбываются   под   тяжелым
петербургским небом, в темных, потаенных закоулках огромного  города,  среди
взбалмошного  кипения  жизни,  тупого  эгоизма,  сталкивающихся   интересов,
угрюмого разврата, сокровенных преступлений, среди  всего  этого  кромешного
ада бессмысленной и ненормальной жизни...
     Но эта история еще впереди...