III
ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ТРУСОЦКИЙ Тот как бы онемел на месте. Оба стояли друг против друга, на пороге, и оба неподвижно смотрели друг другу в глаза. Так прошло несколько мгновений, и вдруг - Вельчанинов узнал своего гостя! В то же время и гость, видимо, догадался, что Вельчанинов совершенно узнал его: это блеснуло в его взгляде. В один миг все лицо его как бы растаяло в сладчайшей улыбке. - Я, наверное, имею удовольствие говорить с Алексеем Ивановичем? - почти пропел он нежнейшим и до комизма не подходящим к обстоятельствам голосом. - Да неужели же вы Павел Павлович Трусоцкий? - выговорил наконец и Вельчанинов с озадаченным видом. - Мы были с вами знакомы лет девять назад в Т., и - если только позволите мне припомнить - были знакомы дружески. - Да-с... положим-с... но - теперь три часа, и вы целых десять минут пробовали, заперто у меня или нет... - Три часа! - вскрикнул гость, вынимая часы и даже горестно удивившись, - так точно: три! Извините, Алексей Иванович, я бы должен был, входя, сообразить; даже стыжусь. Зайду и объяснюсь на днях, а теперь... - Э, нет! уж если объясняться, так не угодно ли сию же минуту! - спохватился Вельчанинов. - Милости просим сюда, через порог; в комнаты-с. Вы ведь, конечно, сами в комнаты намеревались войти, а не для того только явились ночью, чтоб замки пробовать ... Он был и взволнован и вместе с тем как бы опешен и чувствовал, что не может сообразиться. Даже стыдно стало: ни тайны, ни опасности - ничего не оказалось из всей фантасмагории; явилась только глупая фигура какого-то Павла Павловича. Но, впрочем, ему совсем не верилось, что это так просто; он что-то смутно и со страхом предчувствовал. Усадив гостя в кресла, он нетерпеливо уселся на своей постели, на шаг от кресел, принагнулся, уперся ладонями в свои колени и раздражительно ждал, когда тот заговорит. Он жадно его разглядывал и припоминал. Но странно: тот молчал, совсем, кажется, и не понимая, что немедленно "обязан" заговорить; напротив того, сам как бы выжидавшим чего-то взглядом смотрел на хозяина. Могло быть, что он просто робел, ощущая спервоначалу некоторую неловкость, как мышь в мышеловке; но Вельчанинов разозлился. - Что ж вы! - вскричал он. - Ведь вы, я думаю, не фантазия и не сон! В мертвецы, что ли, вы играть пожаловали? Объяснитесь, батюшка! Гость зашевелился, улыбнулся и начал осторожно: "Сколько я вижу, вас, прежде всего, даже поражает, что я пришел в такой час и - при особенных таких обстоятельствах-с... Так что, помня все прежнее и то, как мы расстались-с, - мне даже теперь странно-с... А впрочем, я даже и не намерен был заходить-с, и если уж так вышло, то - нечаянно-с..." - Как нечаянно! да я вас из окна видел, как вы на цыпочках через улицу перебегали! - Ах, вы видели! - ну так вы, пожалуй, теперь больше моего про все это знаете-с! Но я вас только раздражаю... Вот тут что-с: я приехал сюда уже недели с три, по своему делу... Я ведь Павел Павлович Трусоцкий, вы ведь меня сами признали-с. Дело мое в том, что я хлопочу о моем перемещении в другую губернию и в другую службу-с и на место с значительным повышением... Но, впрочем, все это тоже не то-с!.. Главное, если хотите, в том, что я здесь слоняюсь вот уже третью неделю и, кажется, сам затягиваю мое дело нарочно, то есть о перемещении-то-с, и, право, если даже оно и выйдет, то я, чего доброго, и сам забуду, что оно вышло-с, и не выеду из вашего Петербурга в моем настроении. Слоняюсь, как бы потеряв свою цель и как бы даже радуясь, что ее потерял - в моем настроении-с... - В каком это настроении? - хмурился Вельчанинов. Гость поднял на него глаза, поднял шляпу и уже с твердым достоинством указал на креп. - Да - вот-с в каком настроении! Вельчанинов тупо смотрел то на креп, то в лицо гостю. Вдруг румянец залил мгновенно его щеки, и он заволновался ужасно. - Неужели Наталья Васильевна! - Она-с! Наталья Васильевна! В нынешнем марте... Чахотка и почти вдруг-с, в какие-нибудь два-три месяца! И я остался - как вы видите! Проговорив это, гость в сильном чувстве развел руки в обе стороны, держа в левой на отлете свою шляпу с крепом, и глубоко наклонил свою лысую голову, секунд по крайней мере на десять. Этот вид и этот жест вдруг как бы освежили Вельчанинова; насмешливая и даже задирающая улыбка скользнула по его губам, - но покамест на одно только мгновение: известие о смерти этой дамы (с которой он был так давно знаком и так давно уже успел позабыть ее) произвело на него теперь до неожиданности потрясающее впечатление. - Возможно ли это! - бормотал он первые попавшиеся на язык слова. - И почему же вы прямо не зашли и не объявили? - Благодарю вас за участие, вижу и ценю его, несмотря... - Несмотря? - Несмотря на столько лет разлуки, вы отнеслись сейчас к моему горю, и даже ко мне, с таким совершенным участием, что я, разумеется, ощущаю благодарность. Вот это только я и хотел заявить-с. И не то чтобы я сомневался в друзьях моих, я и здесь, даже сейчас, могу отыскать самых искренних друзей-с (взять только одного Степана Михайловича Багаутова), но ведь нашему с вами, Алексей Иванович, знакомству (пожалуй, дружбе - ибо с признательностью вспоминаю) прошло девять лет-с, к нам вы не возвращались, писем обоюдно не было... Гость пел, как по нотам, но все время, пока изъяснялся, глядел в землю, хотя, конечно, все видел и вверху. Но и хозяин уже успел немного сообразиться. С некоторым весьма странным впечатлением, все более и более усиливавшимся, прислушивался и приглядывался он к Павлу Павловичу, и вдруг, когда тот приостановился, - самые пестрые и неожиданные мысли неожиданно хлынули в его голову. - Да отчего же я вас все не узнавал до сих пор? - вскричал он оживляясь. - Ведь мы раз пять на улице сталкивались! - Да; и я это помню; вы мне все попадались-с, - раза два, даже, пожалуй, и три... - То есть - это вы мне все попадались, а не я вам! Вельчанинов встал и вдруг громко и совсем неожиданно засмеялся. Павел Павлович приостановился, посмотрел внимательно, но тотчас же опять стал продолжать: - А что вы меня не признали, то, во-первых, могли позабыть-с, и, наконец, у меня даже оспа была в этот срок и оставила некоторые следы на лице. - Оспа? Да ведь и в самом же деле у него оспа была! да как это вас... - Угораздило? Мало ли чего не бывает, Алексей Иванович; нет-нет да и угораздит! - Только все-таки это ужасно смешно. Ну, продолжайте, продолжайте, - друг дорогой! - Я же хоть и встречал тоже вас-с... - Стойте! Почему вы сказали сейчас "угораздило"? Я хотел гораздо вежливей выразиться. Ну, продолжайте, продолжайте! Почему-то ему все веселее и веселее становилось. Потрясающее впечатление совсем заменилось другим. Он быстрыми шагами ходил по комнате взад и вперед. - Я же хоть и встречал тоже вас-с и даже, отправляясь сюда, в Петербург, намерен был непременно вас здесь поискать, но, повторяю, я теперь в таком настроении духа... и так умственно разбит с самого с марта месяца... - Ах да! разбит с марта месяца... Постойте, вы не курите? - Я ведь, вы знаете, при Наталье Васильевне... - Ну да, ну да; а с марта-то месяца? - Папиросочку разве. - Вот папироска; закуривайте и - продолжайте! продолжайте, вы ужасно меня... И, закурив сигару, Вельчанинов быстро уселся опять на постель. Павел Павлович приостановился. - Но в каком вы сами-то, однако же, волнении, здоровы ли вы-с? - Э, к черту об моем здоровье! - обозлился вдруг Вельчанинов. - Продолжайте! С своей стороны гость, смотря на волнение хозяина, становился довольнее и самоувереннее. - Да что продолжать-то-с? - начал он опять. - Представьте вы себе, Алексей Иванович, во-первых, человека убитого, то есть не просто убитого, а, так сказать, радикально; человека, после двадцатилетнего супружества переменяющего жизнь и слоняющегося по пыльным улицам без соответственной цели, как бы в степи, чуть не в самозабвении, и в этом самозабвении находящего даже некоторое упоение. Естественно после того, что я и встречу иной раз знакомого или даже истинного друга, да и обойду нарочно, чтоб не подходить к нему в такую минуту, самозабвения-то то есть. А в другую минуту - так все припомнишь и так возжаждешь видеть хоть какого-нибудь свидетеля и соучастника того недавнего, но невозвратимого прошлого, и так забьется при этом сердце, что не только днем, но и ночью рискнешь броситься в объятия друга, хотя бы даже и нарочно пришлось его для этого разбудить в четвертом часу-с. Я вот только в часе ошибся, но не в дружбе; ибо в сию минуту слишком вознагражден-с. А насчет часу, право думал, что лишь только двенадцатый, будучи в настроении. Пьешь собственную грусть и как бы упиваешься ею. И даже не грусть, а именно новосостояние-то это и бьет по мне... - Как вы, однако же, выражаетесь! - как-то мрачно заметил Вельчанинов, ставший вдруг опять ужасно серьезным. - Да-с, странно и выражаюсь-с... - А вы... не шутите? - Шучу! - воскликнул Павел Павлович в скорбном недоумении, - и в ту минуту, когда возвещаю... - Ах, замолчите об этом, прошу вас! Вельчанинов встал и опять зашагал по комнате. Так и прошло минут пять. Гость тоже хотел было привстать, но Вельчанинов крикнул: "Сидите, сидите!" - и тот тотчас же послушно опустился в кресла. - А как, однако же, вы переменились! - заговорил опять Вельчанинов, вдруг останавливаясь перед ним - точно как бы внезапно пораженный этою мыслию. - Ужасно переменились! Чрезвычайно! Совсем другой человек! - Не мудрено-с: девять лет-с. - Нет-нет-нет, не в годах дело! вы наружностию еще не бог знает как изменились; вы другим изменились! - Тоже, может быть, девять лет-с. - Или с марта месяца! - Хе-хе, - лукаво усмехнулся Павел Павлович, - у вас игривая мысль какая-то... Но, если осмелюсь, - в чем же собственно изменение-то? - Да чего тут! Прежде был такой солидный и приличный Павел Павлович, такой умник Павел Павлович, а теперь - совсем vaurien Павел Павлович! Он был в той степени раздражения, в которой самые выдержанные люди начинают иногда говорить лишнее. - Vaurien! вы находите? И уж больше не умник? Не умник? - с наслаждением хихикал Павел Павлович. - Какой черт умник! Теперь, пожалуй, и совсем умный. "Я нагл, а эта каналья еще наглее! И... и какая у него цель?" - все думал Вельчанинов. - Ах, дражайший, ах, бесценнейший Алексей Иванович! - заволновался вдруг чрезвычайно гость и заворочался в креслах. - Да ведь нам что? Ведь не в свете мы теперь, не в великосветском блистательном обществе! Мы - два бывшие искреннейшие и стариннейшие приятеля и, так сказать, в полнейшей искренности сошлись и вспоминаем обоюдно ту драгоценную связь, в которой покойница составляла такое драгоценнейшее звено нашей дружбы! И он как бы до того увлекся восторгом своих чувств, что склонил опять, по-давешнему, голову, лицо же закрыл теперь шляпой. Вельчанинов с отвращением и с беспокойством приглядывался. "А что, если это просто шут? - мелькнуло в его голове. - Но н-нет, н-нет! кажется, он не пьян, - впрочем, может быть, и пьян; красное лицо. Да хотя бы и пьян, - все на одно выйдет. С чем он подъезжает? Чего хочется этой каналье?" - Помните, помните, - выкрикивал Павел Павлович, помаленьку отнимая шляпу и как бы все сильнее и сильнее увлекаясь воспоминаниями, - помните ли вы наши загородные поездки, наши вечера и вечеринки с танцами и невинными играми у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича? А наши вечерние чтения втроем? А наше первое с вами знакомство, когда вы вошли ко мне утром, для справок по вашему делу, и стали даже кричать-с, и вдруг вышла Наталья Васильевна, и через десять минут вы уже стали нашим искреннейшим другом дома ровно на целый год-с - точь-в-точь как в "Провинциалке", пиесе господина Тургенева... Вельчанинов медленно прохаживался, смотрел в землю, слушал с нетерпением и отвращением, но - сильно слушал. - Мне и в голову не приходила "Провинциалка", - перебил он, несколько теряясь, - и никогда вы прежде не говорили таким пискливым голосом и таким... не своим слогом. К чему это? - Я действительно прежде больше молчал-с, то есть был молчаливее-с, - поспешно подхватил Павел Павлович, - вы знаете, я прежде больше любил слушать, когда заговаривала покойница. Вы помните, как она разговаривала, с каким остроумием-с... А насчет "Провинциалки" и собственно насчет Ступендьева, - то вы и тут правы, потому что мы это сами потом, с бесценной покойницей в иные тихие минуты вспоминая о вас-с, когда вы уже уехали, - приравнивали к этой театральной пиесе нашу первую встречу... потому что ведь и в самом деле было похоже-с. А собственно уж насчет Ступендьева... - Какого это Ступендьева, черт возьми! - закричал Вельчанинов и даже топнул ногой, совершенно уже смутившись при слове "Ступендьев", по поводу некоторого беспокойного воспоминания, замелькавшего в нем при этом слове. - А Ступендьев - это роль-с, театральная роль, роль мужа в пиесе "Провинциалка", - пропищал сладчайшим голоском Павел Павлович, - но это уже относится к другому разряду дорогих и прекрасных наших воспоминаний, уже после вашего отъезда, когда Степан Михайлович Багаутов подарил нас своею дружбою, совершенно как вы-с, и уже на целых пять лет. - Багаутов? Что такое? Какой Багаутов? - как вкопанный остановился вдруг Вельчанинов. - Багаутов, Степан Михайлович, подаривший нас своею дружбою ровно через год после вас и... подобно вам-с. - Ах, боже мой, ведь я же это знаю! - вскричал Вельчанинов, сообразив наконец. - Багаутов! да ведь он же служил у вас... - Служил, служил! при губернаторе! Из Петербурга, самого высшего общества изящнейший молодой человек! - в решительном восторге выкрикивал Павел Павлович. - Да-да-да! Что ж я! ведь и он тоже... - И он тоже, и он тоже! - в том же восторге вторил Павел Павлович, подхватив неосторожное словцо хозяина, - и он тоже! И вот тут-то мы и играли "Провинциалку", на домашнем театре, у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича, - Степан Михайлович - графа, я - мужа, а покойница - провинциалку, - но только у меня отняли роль мужа по настоянию покойницы, так что я и не играл мужа, будто бы по неспособности-с... - Да какой черт вы Ступендьев! Вы прежде всего Павел Павлович Трусоцкий, а не Ступендьев! - грубо, не церемонясь и чуть не дрожа от раздражения, проговорил Вельчанинов. - Только позвольте: этот Багаутов здесь, в Петербурге; я сам его видел, весной видел! Что ж вы к нему-то тоже не идете? - Каждый божий день захожу, вот уже три недели-с. Не принимают! Болен, не может принять! И представьте, из первейших источников узнал, что ведь и вправду чрезвычайно опасно болен! Этакой-то шестилетний друг! Ах, Алексей Иванович, говорю же вам и повторяю, что в таком настроении иногда провалиться сквозь землю желаешь, даже взаправду-с; а в другую минуту так бы, кажется, взял да и обнял, и именно кого-нибудь вот из прежних-то этих, так сказать, очевидцев и соучастников, и единственно для того только, чтоб заплакать, то есть совершенно больше ни для чего, как чтоб только заплакать!.. - Ну, однако же, довольно с вас на сегодня, ведь так? - резко проговорил Вельчанинов. - Слишком, слишком довольно! - тотчас же поднялся с места Павел Павлович. - Четыре часа, и, главное, я вас так эгоистически потревожил... - Слушайте же: я к вам сам зайду, непременно, и тогда уж надеюсь... Скажите мне прямо, откровенно скажите: вы не пьяны сегодня? - Пьян? Ни в одном глазу... - Не пили перед приходом или раньше? - Знаете, Алексей Иванович, у вас совершенная лихорадка-с. - Завтра же зайду, утром, до часу... - И давно уже замечаю, что вы почти как в бреду-с, - с наслаждением перебивал и налегал на эту тему Павел Павлович. - Мне так, право, совестно, что я моею неловкостию... но иду, иду! А вы лягте-ка и засните-ка! - А что ж вы не сказали, где живете? - спохватился и закричал ему вдогонку Вельчанинов. - А разве не сказал-с? в Покровской гостинице... - В какой еще Покровской гостинице? - Да у самого Покрова, тут, в переулке-с, - вот забыл, в каком переулке, да и номер забыл, только близ самого Покрова... - Отыщу! - Милости просим дорогого гостя. Он уже выходил на лестницу. - Стойте! - крикнул опять Вельчанинов. - Вы не удерете? - То есть как "удерете"? - вытаращил глаза Павел Павлович, поворачиваясь и улыбаясь с третьей ступеньки. Вместо ответа Вельчанинов шумно захлопнул дверь, тщательно запер ее и насадил в петлю крюк. Воротясь в комнату, он плюнул, как бы чем-нибудь опоганившись. Простояв минут пять неподвижно среди комнаты, он бросился на постель, совсем уже не раздеваясь, и в один миг заснул. Забытая свечка так и догорела до конца на столе.