V

     Служитель  привел  генерала  в  мертвецкий  покой;  но  тут  покойников
несколько, и еще на них только нумерки лежат, а нет никакого возвания, и  по
лицам отличить нельзя, потому что все лица почерневшие, и руки от судорог  в
перстах сдерганы так, что не то благословение делают, не то растопыркою кызю
представляют.
     Генерал и говорит:
     - Я так не могу своего человека узнать! Мне пусть покажут!
     Служитель побежал в контору спросить, под каким оный нумером, а генерал
остался и замечает, что сзади его кто-то  вздохнул.  Видит,  это  читалыцик,
человек степенный, в очках, в углу стоит, но не  читает,  а  на  него  сверх
очков смотрит, и, как генералу показалось, - с сожалением.
     Генерал его и спросил:
     - Что, старина, с сожалением смотришь?
     - Да, - говорит, - ваше превосходительство.
     - Жутко, я думаю, и тебе в этаком адском месте?
     - Да, - говорит, - но главное дело, что мне  утром  всегда  пить  очень
хочется, а тут нигде лавчонки нет, В других  больницах,  которые  строены  в
порядке домов, это хорошо: там сейчас как  дождешь  утра,  так  и  выбежишь:
квасу или огуречного рассолу выпьешь, и оживет душа; а тут эта  больница  на
площади... ни одной лавки вблизи нет... Просто, ей-богу,  даже  рот  трубкой
стал.
     Генерал вынул два пятиалтынных и говорит:
     - Сходи, за моего усопшего чайку в трактире напейся.
     Читальщик, разумеется, доволен и благодарит.
     - Видно, - говорит, - вам дорогой человек был?
     - Да, братец! Я бы ста рублей не пожалел, чтобы его поставить.
     А читальщик ему и шепчет:
     - Как же их поставить! У них уж все чувства убиты  и  пульсы  заморены,
потому что ведь струменцию-то  ставят  под  самую  мышку,  а  в  пятках  под
щиколоткой еще и после смерти пульсы бьются.
     Читальщик это сказал и  ушел,  а  генерал  евонный  намек,  на  что  он
намекал, - понял, и как служитель вернулся и  сказал,  под  которым  нумером
камердинер лежит, - тот ему говорит:
     - Хорошо, братец, я над ним здесь останусь, а  ты  поди  и  сейчас  мне
батюшку попроси, - я хочу панихиду отпеть.
     Служитель опять побежал, а генерал зажег читальщикову свечечку да прямо
покойника огнем под пятку... Тот враз и вскочил, а  генерал  его  сейчас  на
извозчика да домой, а потом в баню, а другого человека, буфетчика, к этим же
докторам с письмами послал - к старшему и к двум его главным  помощникам,  -
чтобы пришли к нему его самого лечить.
     Те и рады: думают, генерал с состоянием, тут уж мы хорошо попользуемся!
И притом же они были напугавшись, куда от них из мертвецкой  мертвый  делся;
весь лишний форс с себя сбросили и пришли.
     А генерал велел, чтобы как они придут и сядут, так чтобы сейчас открыть
из другой комнаты дверь и чтобы камердинер, во фраке, с большим подносом чаю
в руках входил.
     Доктора как это увидали, так все трое  с  кресел  на  пол  и  упали.  А
генерал выхватил пистолет и одному и другому помощникам груди прострелил,  а
старшего доктора выступкой подкинул и начал трепать его со щеки на  щеку,  а
после, как уморился, - говорит: "Иди теперь, жалуйся".