XXIV

     Свидание же тети Полли с бывшей княгиней  Д*,  вероятно,  имело  что-то
неудобопередаваемое. Тетя вернулась домой в сумерки,  когда  все  мы,  дети,
сидели  вокруг  Гильдегарды  Васильевны  в  отведенной  для   них   комнате.
Англичанка показывала сестре моей, как надо делать  "куадратный  шнурок"  на
рогульке, и в то же время рассказывала всем нам по-французски "о  несчастном
Иуде из Кериота". Мы в первый раз слышали, что это был человек, который имел
разнообразные свойства: он  любил  свою  родину,  любил  отеческий  обряд  и
испытывал страх, что все это может погибнуть  при  перемене  понятий,  и  он
сделал ужасное дело, "предав кровь неповинную".
     В это время в комнату  вошла  тетя  Полли  и,  сказав  всем  нам  общее
приветное слово, опустилась на стоявшее в углу кресло.
     - Что же вы замолкли? - сказала она, - продолжайте говорить, о  чем  вы
говорили.
     Гильдегарда Васильевна мельком взглянула на нее, и продолжала об  Иуде,
и закончила, что если бы он был без чувств, то он бы не убил себя, а жил бы,
как живут многие, погубивши другого.
     Тетя прошептала:
     - Правда.
     Англичанка спустила паузу и сказала:
     - Ты довольна собой или нет?
     Тетя Полли хрустнула пальцами руки и отвечала:
     - Не знаю, но... она так  трогательна,  она  переносит  на  меня  такие
чувства, что мне хочется плакать.
     В голосе у нее в самом деле звучали слезы. Англичанка опять дала  паузу
и потом тихо сказала:
     - Титания...
     Но тетя перебила скороговоркою:
     - Ах, конечно, конечно!.. Титания, дорассветная Титания, которая еще не
видит, что она впотьмах целовала... осла!..
     - Я этого не сказала, - заметила, смутясь, Гильдегарда.
     - Ничего, мой  друг!  Ничего!  я  знаю,  что  ты  не  хочешь,  чтобы  я
"предавалась воспоминаниям", ну и карай меня!
     Тетя ласково кинула на плечи англичанке свои руки и сказала:
     - Ты Петр, и это значит: "камень"; и  ты  блаженна,  -  но  прости  нас
грешных!
     И она, кажется, хотела спуститься и стать на колени, только Гильдегарда
успела схватить ее под плечи и воскликнула:
     - Полли! Полли! Неужели я тебя оскорбила?!
     - Нет, - отвечала тетя, - мне просто... хочется плакать.
     Они обнялись, и  тетя  два  раза  всхлипнула,  потом  утерла  слезы  и,
улыбнувшись, сказала:
     - Вот когда аминь!
     Свидание это имело также и другие разнообразные добрые последствия,  из
числа которых два были  очень  замечательны.  Первое  состояло  в  том,  что
больных в нашей местности с этих пор уже  не  приходилось  более  класть  на
кострике в холодной риге, потому что "бывшая княгиня"  построила  "для  всей
местности"  прекрасную  больницу  и  обеспечила  ее  "на   вечные   времена"
достаточным содержанием; и второе: слезы кондитера, рыдавшего и воздымавшего
руки к "рабыням господним", были отерты: в Поелове было написано  завещание,
дававшее после смерти Д* "всем волю".
     Это было величайшее событие во всей губернии,  которая  такого  примера
даже немножко испугалась.
     А кроме того, в день отъезда от нас тети  и  Гильдегарды,  "бывшая"  Д*
сама приехала к нам, чтобы еще раз видеть обеих этих женщин.
     Я ее помню, эту "Титанию", - какая она была "нетленная и жалкая": вся в
лиловом  бархатном  капоте  на  мягчайшем  мехе  шеншела,   -   дробненькая,
миниатюрная, с крошечными  руками,  но  припухлая,  и  на  всех  смотрела  с
каким-то страхом и недоверием. Ее лицо имело выражение совы,  которую  вдруг
осветило солнце: ей было  и  неприятно  и  больно,  и  в  то  же  время  она
чувствовала, что не может теперь сморгнуть в сторону.
     Мне показалось, что вот это и есть он  сам  -  воплощенный  голод  ума,
сердца, чувств и всех понятий.
     Тете некогда было с нею теперь заниматься,  потому  что,  узнав  об  их
отъезде, пришло множество больных, и все ожидали у балкона, на котором  тетя
и Гильдегарда их осматривали, обмывали и,  где  было  необходимо,  -  делали
проколы и надрезы.
     "Бывшую" Д* посадили в кресло на этом же балконе, Она  сама  не  хотела
отсюда удалиться и смотрела с величайшим вниманием на все, что делала  тетя,
и, наконец, даже сама захотела принять  хоть  какое-нибудь  непосредственное
участие и сказать человеку хоть теплое слово.
     К этому и представился повод в том  случае,  который  особенно  поразил
внимание ее голодного ума.
     В числе женщин, пришедших с больными детьми стояла баба  неопределенных
лет, худая, с почерневшей кожей; она была беременна и имела  при  себе  трех
детей, из которых двое тянулись за материну юбку, а третье беспомощно пищало
у ее изможденной груди.
     У всех детей лица были в красных отметках наружной болезни,  которую  в
крестьянстве называют "огник",
     Это поразило даму, и она устремила на бабу пристальный взор и, не  умея
соразмерять голоса, сказала ей строго:
     - Это зачем столько?!
     - Что, матушка?
     - Зачем столько... детей?
     - Да ведь как же мне быть-то? замужем я... сударынька!
     - Ну и что же такое!.. И я замужем... Детей нет.
     - Ваше дело иное, сударынька...
     - Отчего дело иное? Пустяки!
     - Как пустяки, болезная: вы живете в таких-то широких хоромах... Накось
какое место... займаете... простор вам... разойдетесь и не сустретитесь; а у
нас избы тесные, все мы вместях да вместях...
     - Ну и не надо!
     - Да и не надо, а приключается.
     Тут  сразу  и  баба  и  дама  остановились,  и  тетя  расхохоталась,  а
Гильдегарда сконфузилась. Тогда и "бывшая" Д* что-то поняла и, осмотрев бабу
в лорнет, проговорила:
     - Saves-vous: elle  est  maigre,  mais...  {Знаете:  она  тощая,  но...
(франц.).} Дама вдруг вздрогнула, несколько раз перекрестилась и прошептала:
     - Retire-toi, Satan! {Отойди, сатана! (франц.).}