7
Через несколько лет привелось мне свезти в одну из временных тифозных больниц одного бедняка. Сложив его на койку, я искал, кому бы его препоручить хоть на малейшую ласку и внимание. - СтаршОй, - говорят. - Ну, попросите, - прошу, - старшУю. Входит женщина с отцветшим лицом и отвисшими мешками щек у челюстей. - Чем, - говорит, - батюшка, служить прикажете? - Матушка, - восклицаю, - Домна Платоновна? - Я, сударь, я. - Как вы здесь? - Бог так велел. - Поберегите, - прошу, - моего больного. - Как своего родного поберегу. - Что ж ваша торговля? - А вот моя торговля: землю продать, да небо купить. Решилась я, друг мой, своей торговли. Зайди, - шепчет, - ко мне. Я зашел. Каморочка сырая, ни мебели, ни шторки, только койка да столик с самоваром и сундучок крашеный. - Будем, - говорит, - чай пить. - Нет, - отвечаю, - покорно вас благодарю, некогда. - Ну так заходи когда другим разом. Я тебе рада, потому я разбита, друг мой, в последняя разбита. - Что же с вами такое случилось? - Уста мои этого рассказать не могут, и сердцу моему очень больно, и, сделай милость, ты меня не спрашивай. - И отчего, - говорю, - вы это так вдруг осунулись? - Осунулась! что ты, господь с тобой! ни капли я не осунулась. Домна Платоновна торопливо выхватила из кармана крошечное складное зеркальце, поглядела на свои блеклые щеки и заговорила: - Ни крошечки я не осунулась, и то это теперь к вечеру, а с утра я еще гораздо свежее бываю. Смотрю я на Домну Платоновну и понять не могу, что в ней такое? а только вижу, что что-то такое странное. Показалось мне, что, кроме того, что все ее лицо поблекло и обвисло, будто оно еще слегка подштукатурено и подкрашено, а тут еще эта тревога при моем замечании, что она осунулась... Непонятная, думаю, притча! Не прошло после этого месяца, как вдруг является ко мне какой-то солдат из больницы и неотступно требует меня сейчас к Домне Платоновне. Взял извозчика и приезжаю. На самых воротах встречает меня сама Домна Платоновна и прямо кидается мне на грудь с плачем и рыданием. - Съезди, - говорит, - ты, миленький, сделай милость, в часть. - Зачем, Домна Платоновна? - Узнай ты там насчет одного человека, похлопочи за него. Я, бог даст, со временем сама тебе услужу. - Да вы, - говорю, - не плачьте только и не дрожите. - Не могу, - отвечает, - не дрожать, потому что это нутреннее, изнутри колотит. А этой услуги я тебе в жизнь не забуду, потому что все меня теперь оставили. - Хорошо - но за кого же просить-то и о чем просить? Старуха замялась, и блеклые щеки ее задергались. - Фортопьянщицкий ученик там арестован вчера, Валерочка, Валерьян Иванов, так за него узнай и попроси. Поехал я в часть. Сказали мне там, что действительно есть арестованный молодой человек Валерьян Иванов, что был он учеником у фортепьянного мастера, обокрал своего хозяина, взят с поличным и, по всем вероятностям, пойдет по тяжелой дороге Владимирской. - Сколько же ему лет? - расспрашиваю. - Лет, - говорят, - как раз двадцать один год минул. "Что, - думаю, - за чудеса такие и что такое он, этот Валерка, моей Домне Платоновне?" Приезжаю в больницу и застаю Домну Платоновну в ее каморке: сидит, сложивши руки, на краю кровати, и совсем помертвелая. - Знаю, - говорит, - все, сделай милость, больше не сказывай. Я фершала посылала узнать и все знаю. Огненным прощением пресекается перед смертью душа моя. Вижу, моя воительница совсем сбрендила: распалась и угасла в час один. - Боже мой! - говорит, глядя на бедный больничный образочек. - Боженька! миленький! да поди же к тебе моя молитва прямо столбушком: вынь ты из меня душу, из старой дуры, да укроти мое сердце негодное. - Да что ж, - говорю, - вам такое? - Мне?.. Люблю я его, душечка; люблю я его несносно, мой ангел; без ума, без разума люблю я его, старая дура. Я его обула, я его одела, я на него дула, пыль с него обдувала. Театрашник такой; все, бывало, кортит ему дома; все он клонится как бы в цирк, как бы в театр; я ему последнее отдавала. Станешь, бывало, только просить: "Валерочка, друг мой! сокровище благих! не клонись ты к этому цирку; что тебе этот цирк?" Так затопочет, закричит и руками намеряется. Вот тебе и цирк!.. Не позволял он, чтобы я говорила с ним, так я издаля, бывало, только на него смотрю до прошу: "Валерочка! жизненочек! сокровище благих! не якшайся ты с кем попадя; не пей ты много". Все он мое презрел... Когда б дворника не нанимала, чтоб слух об нем подавал, и этого горя б, может, не знала. Боженька! миленький! Господи, да что ж это? да что ж это будет! - вскрикнула она и с этим словом упала перед образом на колена и еще горче заплакала, кивая своею седою головою. - Все, - заговорила она, подымаясь через несколько минут на ноги и тоскливо водя угасшими глазами по своей унылой каморке, - все ему отдала, ничего у меня больше нет. Нечего мне ему дать больше, голубчику... Хоть бы сходить к нему... - Ну, - говорю, - сходите... - Не велит он мне ему показываться, не смею я к нему идти, - а сама дрожмя дрожит, бедная старуха. Помолчал я и, чтоб отрезвить ее хоть немножко, спрашиваю: - Сколько вам, Домна Платоновна, нынче годочков? - Что ты такое, - говорит, - сказал? - Сколько, мол, вам лет? - А не знаю, право, сколько... в прошлом году в фебрие, кажется, сорок семь было. - И откуда ж это, - спрашиваю, - он у вас взялся, этот Валерка? Где вы его себе откопали, на свое горе? - Из наших местов, - отвечает, утирая слезы. - Кумин племянник он. Кума его ко мне прислала, чтоб к месту определить. Скажи, пожалуйста, - пищит опять, плачучи, воительница, - жаль ли хоть тебе меня, дуру неповитую? - Очень, - отвечаю, - жаль. - А людям ведь небось и не жаль, смех им небось только. И всякий, если кто когда-нибудь про эту историю узнает, посмеется - непременно посмеется, а не пожалеет, - а я все люблю, и все без радости, и все без счастья без всякого. Бог с ними, люди! не понять им, какая это беда, если прилучится такое над человеком не ко времени. Ходила я к сталоверу, - говорит: "Это тебе аггел сатаны дан в плоть... Не возносись". Пошла к священнику, говорю: "Вот, батюшка, что со мною, так и так, говорю, - сил моих над собой нет"; ну, священник меня хорошо пощунял: читай, говорит, раба, канон (*15) "Утоли моя печали". Я теперь и канон это читаю и к месту такому нарочно определилась, чтоб никаких смущений мне не было; ну, только... Валерушка! цыпленок ты мой! сокровище благих! Что ты это над собою сделал?.. Домна Платоновна припала головой к окну и заколотила лбом о подоконник. Так я и оставил мою воительницу в этом убитом положении. Через месяц дали мне знать из больницы, что Домна Платоновна вдруг окончила свою прекратительную жизнь. Умерла она от быстрого истощения сил. Лежала она в гробике черном такая маленькая, сухенькая, точно в самом деле все хрящики ее изныли и косточки прилегли к суставам. Смерть ее была совершенно безболезненна, тиха и спокойна. Домна Платоновна соборовалась маслом и до последней минуты все молилась, а отпуская предсмертный вздох, велела отнести ко мне свой сундучок, подушки и подаренную ей кем-то банку варенья, с тем чтобы я нашел случай передать все это "тому человеку, про которого сам знаю", то есть Валерке. 1866