23

   - Только что духовенство, гости  и  сама  вдова,  засыпав  на  кладбище
мерзлою землею могилу Сафроныча, возвратились в новый дом Марьи  Матвеевны
и сели за поминальный стол, как дверь неожиданно растворилась, и на пороге
показалась тощая и бледная фигура Пекторалиса.
   Его здесь никто не ждал,  и  потому  появление  его,  разумеется,  всех
удивило, особенно огорченную Марью Матвеевну, которая не знала, как ей это
и принять: за участие или за насмешку? Но прежде  чем  она  выбрала  роль,
Гуго  Карлович  тихо  и  степенно,  с   сохранением   всегдашнего   своего
достоинства, объявил ей,  что  он  пришел  сдержать  свое  честное  слово,
которое давно дал покойному, - есть блины на его похоронном обеде.
   "Что же, мы люди крещеные, у нас гостей вон не гонят, - отвечала  Марья
Матвеевна, - садитесь, блинов у нас много расчинено. На всю  нищую  братию
ставили, кушайте".
   Гуго поклонился и сел, даже в очень почетном месте, между мягким  отцом
Флавианом и жилистым дьяконом Саввою.
   Несмотря на свой несколько заморенный вид, Пекторалис  чувствовал  себя
очень хорошо: он держал себя как победитель и вел себя  на  тризне  своего
врага немножко неприлично. Но зато и случилось же  здесь  с  ним  поистине
курьезное событие, которое достойно завершило собою историю  его  железной
воли.
   Не знаю, как и с чего зашло у них с дьяконом Саввою словопрение об этой
воле - и дьякон Савва сказал ему:
   "Зачем ты,  брат  Гуго  Карлович,  все  с  нами  споришь  и  волю  свою
показываешь? Это нехорошо..."
   И отец Флавиан поддержал Савву и сказал:
   "Нехорошо, матинька, нехорошо; за это тебя бог накажет. Бог за  русских
всегда наказывает".
   "Однако я вот Сафроныча пережил; сказал - переживу, и пережил".
   "А что и проку-то в том, что ты его пережил, надолго ли это?  Бог  ведь
за нас неисповедимо наказывает, на что я стар  -  и  зубов  нет,  и  ножки
пухнут, так что мышей не топчу, а может быть, и меня не переживешь".
   Пекторалис только улыбнулся.
   "Что же ты зубы-то скалишь, - вмешался дьякон, - неужели ты уже и  бога
не боишься? Или не видишь,  как  и  сам-то  зачичкался?  Нет,  брат,  отца
Флавиана не переживешь - теперь тебе и самому уже капут скоро".
   "Ну, это мы еще увидим".
   "Да что "увидим"? И видеть-то в тебе стало уже нечего,  когда  ты  весь
заживо ссохся; а Сафроныч как жил в простоте, так и кончил во  всем  своем
удовольствии".
   "Хорошо удовольствие!"
   "Отчего же не хорошо? Как нравилось, так и доживал свою  жизнь,  все  с
примочечкой, все за твое здоровье выпивал..."
   "Свинья", - нетерпеливо молвил Пекторалис.
   "Ну вот уже и свинья! Зачем же так обижать? Он свинья, да пред  смертью
на  чердаке  испостился  и,  покаясь  отцу  Флавиану,  во  всем   прощении
христианском помер и весь обряд соблюл, а теперь,  может  быть,  уже  и  с
праотцами в лоне Авраамовом сидит да беседует и про тебя им  сказывает,  а
они смеются; а ты вот не свинья, а, за его столом сидя, его же и порочишь.
Рассуди-ка, кто из вас больше свинья-то вышел?"
   "Ты, матинька, больше свинья", - вставил слово отец Флавиан.
   "Он о семье не заботился", - сухо молвил Пекторалис.
   "Чего, чего?  -  заговорил  дьякон.  -  Как  не  заботился?  А  ты  вот
посмотри-ка: он, однако, своей семье и угол и продовольствие оставил, да и
ты в его доме сидишь и его блины ешь; а своих у тебя нет, - и умрешь ты  -
не будет у тебя ни дна, ни покрышки, и нечем тебя будет помянуть. Что  же,
кто лучше семью-то устроил? Разумей-ка это...  ведь  с  нами,  брат,  этак
озорничать нельзя, потому с нами бог".
   "Не хочу верить", - отвечал Пекторалис.
   "Да верь не верь, а уж дело видное, что лучше  так  сыто  умереть,  как
Сафроныч помер, чем гладом изнывать, как ты изнываешь".
   Пекторалис сконфузился; он должен был чувствовать, что  в  этих  словах
для него заключается роковая правда, - и холодный ужас объял его сердце, и
вместе с тем вошел в него сатана, - он  вошел  в  него  вместе  с  блином,
который подал ему дьякон Савва, сказавши:
   "На тебе блин и ешь да молчи, а то ты, я вижу, и  есть  против  нас  не
можешь".
   "Отчего же это не могу?" - отвечал Пекторалис.
   "Да вон видишь, как ты его мнешь, да режешь, да жустеришь".
   "Что это значит "жустеришь"?
   "А ишь вот жуешь да с боку на бок за щеками переваливаешь".
   "Так и жевать нельзя?"
   "Да зачем его жевать, блин что хлопочек: сам лезет; ты вон  гляди,  как
их отец Флавиан кушает, видишь? Что? И смотреть-то небось так хорошо!  Вот
возьми его за краечки, обмокни  хорошенько  в  сметанку,  а  потом  сверни
конвертиком, да как есть, целенький, толкни его языком и  спусти  вниз,  в
свое место".
   "Этак нездорово".
   "Еще что соври: разве ты больше всех, что ли, знаешь? Ведь тебе,  брат,
больше отца Флавиана блинов не съесть".
   "Съем", - резко ответил Пекторалис.
   "Ну, пожалуйста, не хвастай".
   "Съем!"
   "Эй, не хвастай! Одну беду сбыл, не спеши на другую".
   "Съем, съем, съем", - затвердил Гуго.
   И они заспорили, - и как спор их  тут  же  мог  быть  и  решен,  то  ко
всеобщему удовольствию тут же началось и состязание.
   Сам отец Флавиан в этом споре не участвовал: он его  просто  слушал  да
кушал; но Пекторалису этот турнир был не под силу.  Отец  Флавиан  спускал
конвертиками один блин за другим, и горя ему не было; а Гуго  то  краснел,
то бледнел и все-таки не мог с отцом  Флавианом  сравняться.  А  свидетели
сидели, смотрели да  подогревали  его  азарт  и  приводили  дело  в  такое
положение, что Пекторалису давно лучше бы схватить в охапку кушак да шапку
(*28); но он, видно, не знал, что "бежка не хвалят, а с  ним  хорошо".  Он
все ел и ел до тех пор, пока вдруг сунулся вниз под стол и захрапел.
   Дьякон Савва нагнулся за ним и тянет его назад.
   "Не притворяйся-ка, - говорит, - братец, не притворяйся, а  вставай  да
ешь, пока отец Флавиан кушает".
   Но Гуго не вставал. Полезли его поднимать, а он и не шевелится. Дьякон,
первый убедясь в том, что немец уже не притворяется, громко  хлопнул  себя
по ляжкам и вскричал:
   "Скажите на милость, знал, надо как здорово есть, а умер!"
   "Неужли помер?" - вскричали все в один голос.
   А отец Флавиан перекрестился,  вздохнул  и,  прошептав  "с  нами  бог",
подвинул к себе новую кучку горячих блинков. Итак, самую  чуточку  пережил
Пекторалис Сафроныча и умер бог  весть  в  какой  недостойной  его  ума  и
характера обстановке.
   Схоронили его очень  наскоро  на  церковный  счет  и,  разумеется,  без
поминок. Из нас, прежних его сослуживцев, никто об этом и не знал. И я-то,
слуга ваш покорный, узнал об этом совершенно случайно: въезжаю  я  в  день
его похорон в город,  в  самую  первую  и  зато  самую  страшную  снеговую
завируху, - как вдруг в узеньком переулочке мне встречу покойник,  и  отец
Флавиан ползет в треухе и поет: "святый боже", а у меня в сугробе хлоп,  и
оборвалась завертка (*29). Вылез я из саней и начинаю помогать кучеру,  но
дело у нас не спорится, а между тем из одних дрянных воротишек выскочила в
шушуне баба, а насупротив из других таких же ворот  другая  -  и  начинают
перекрикиваться:
   "Кого, мать, это хоронят?"
   А другая отвечает:
   "И-и, родная, и выходить не стоило: немца поволокли".
   "Какого немца?"
   "А что блином-то вчера подавился".
   "А хоронит-то его отец Флавиан?"
   "Он, родная, он, наш голубчик: отец Флавиан".
   "Ну, так дай бог ему здоровья!"
   И обе бабы повернулись и захлопнули калитки.
   Тем Гуго Карлыч и кончил, и тем он только и помянут, что, впрочем,  для
меня, который помнил его  в  иную  пору  его  больших  надежд,  было  даже
грустно.

   1876