10

   - Спектакль хорошо шел, потому что все мы как каменные были, приучены и
к страху и к мучительству: что на сердце ни есть, а свое исполнение делали
так, что ничего и не заметно.
   Со сцены видели и графа и его брата - оба один на  другого  похожи.  За
кулисы пришли - даже отличить трудно.  Только  наш  тихий-претихий,  будто
сдобрившись. Это у него всегда бывало перед самою большою лютостию.
   И все мы млеем и крестимся:
   "Господи! помилуй и спаси. На кого его зверство обрушится!"
   А нам про Аркашину  безумную  отчаянность,  что  он  сделал,  было  еще
неизвестно, но сам Аркадий, разумеется, понимал, что ему не быть  прощады,
и был бледный, когда графов брат взглянул на него и  что-то  тихо  на  ухо
нашему графу буркнул. А я была очень слухмена и расслыхала: он сказал:
   "Я тебе как брат советую: ты его бойся, когда он бритвой бреет".
   Наш только тихо улыбнулся.
   Кажется, что-то и сам Аркаша слышал,  потому  что  когда  стал  меня  к
последнему представлению герцогиней убирать, так - чего никогда с  ним  не
бывало  -  столько  пудры  переложил,  что  костюмер-француз   стал   меня
отряхивать и сказал:
   "Тро боку, тро боку!" [слишком много (франц.)] - и  щеточкой  лишнее  с
меня счистил.