1

   Зимний, северный день с небольшою оттепелью. Два часа. Рассвет не успел
оглядеться, и опять смеркается.
   В гостиной второй руки сидят за столом хозяйка и гостья. Хозяйка стара,
и вид ее можно бы назвать почтенным, если бы на лице ее  не  отпечатлелось
слишком много заботливости и искательности. Она зрела когда-то лучшие  дни
и еще не потеряла надежды их возвратить, но она не знает,  что  для  этого
надо сделать. Чтобы ничего не упустить, она готова быть всем на свете: это
"сосуд", сформованный "в честь" и служащий  ныне  "сосудом  в  поношение".
Гостья, которую застаем у этой хозяйки, тоже не молода. Во всяком  случае,
она уже дожила до тех лет, когда можно отказаться от игры  в  чувства,  но
она, кажется, от этого еще не отказалась. Эта женщина, без сомнения,  была
замечательно хороша собою, на теперь, когда она отцвела, от прежних красот
остались только "боресты"; фигура ее, однако,  еще  гибка,  и  черты  лица
сохраняют  правильность,   а   в   выражении   преобладает   замечательная
смешанность: то она смотрит тихою ланью,  то  вдруг  эта  лань  взметнется
брыкливою козой.
   Бескорыстно  увлекаться  этою  дамой  уже  нельзя,  но,   быть   может,
что-нибудь в этом роде еще возможно, если она  поставит  вопрос  иначе.  В
своей манере держаться по отношению к  солидной  хозяйке  гостья  оттеняет
что-то особенно теплое и почтительное, даже как бы дочернее, но  эти  дамы
вовсе не  родственницы.  Их  соединяет  дружба,  основанная  не  на  одном
согласии их вкусов,  но  и  на  единстве  целей:  их  объединяет  "metier"
[ремесло (франц.)].
   Теперь они пьют чай, который подан  на  гараховском  сервизе,  покрытом
вязаным  одеяльцем,  и  гостья  сообщает  хозяйке  о  том,  что  случилось
замечательного, и о том,  что  "говорят".  Говорят  о  соперничестве  двух
каких-то чудотворцев, а случилось нечто еще более интересное  и  достойное
внимания:  вчера  совершенно  неожиданно  приехала  из-за  границы  кузина
Олимпия (*2). Это  известная  особа,  она  с  давних  пор  посвятила  себя
"вопросам" и постоянно живет в чужих краях; но когда она  приезжает  сюда,
она привозит с собою кучу новостей и "делает  оживление".  Ее  жизнь  есть
нечто удивительное: она не богата. О, совсем не богата! Она даже не  имеет
решительно никаких средств, но при всем том она ни у кого не занимает и не
жалуется на свое положение,  а  еще  приносит  своей  стране  очень  много
пользы.
   Таких дам теперь, слава богу, есть несколько, но Олимпия занимает между
ними  самое  видное  место.  У  нее  большое  и  прекрасное  родство.  Она
родственница и тем двум дамам, которые здесь о ней разговаривают. Во  всех
глазах Олимпия - величина очень большая,  и  все  ей  верят,  несмотря  на
предостережение,  которое  Диккенс  делал   против   всех   лиц,   живущих
неизвестными средствами.
   Домой, на родину, Олимпия навертывается всегда внезапно и  на  короткое
время: приедет, бросит взгляд, с  одним,  с  другим  повидается,  "освежит
ресурсы" и уедет снова. Многие говорят, что она очень талантлива, но,  что
еще важнее всего, она совершенно необходима.
   Хозяйка на нее немножко недовольна и обращает внимание на то, как  дует
в окна. Кроме того, она сообщает, что Виктор Густавыч  сожалеет  еще,  что
Олимпия не хочет "ладить". Иначе она непременно стала бы очень необходима.
   - Впрочем, это  нимало  не  мешает  Олимпии  отлично  себя  держать,  -
заключает хозяйка, - так как Виктор Густавыч сам ни в чем не  уверен.  Это
немало значит.
   Гостья глядит глазами лани и этим взглядом отвечает, что она  согласна,
причем делает маленькое движение брыкливой козы и взглядывает на  шезлонг,
помещающийся перед камином между трельяжем и экраном.
   В стороне от дам, в очень  глубоком  кресле  за  трельяжем,  полулежит,
скрестив на груди руки и закрыв глаза,  миловидная  девушка  лет  двадцати
трех или четырех. Она, по-видимому, совсем  не  интересуется  тем,  о  чем
говорят дамы: она устала и отдыхает, а может  быть,  она  даже  спит.  Эта
девушка - племянница хозяйки; родные называют ее  просто  Лидия,  а  чужие
Лидия Павловна. Она нелюбима в своей семье, потому что ведет себя не  так,
как хочется матери и братьям. Братья ее - блестящие офицеры, и один из них
уже дрался на дуэли. Лидия не в фаворе тоже и у тетки, которую  она  зашла
теперь навестить в кои-то веки, но и то  не  скрыла,  что  чувствует  себя
здесь не на своем месте.
   Хозяйка посмотрела на Лидию и сказала:
   - Она спит. Впрочем, - добавила она, - если б она и не  спала,  это  ей
все равно: она нимало  не  интересуется  обществом.  Что  не  касается  их
курсов, того ей и не надо. Но Олимпия, в которой я не  отрицаю  ее  ума  и
связей, все-таки очень шлепнулась с тех пор, как она в свой прошлый приезд
хотела развести историю с  этими  высеченными  болгарами.  Помните,  какая
тогда с этим было вышла чепуха. Они тогда прознали, что она едет,  и  сами
наехали сюда в большом множестве и все рассказывали, что у  них  будто  бы
уже всех секут и что их самих будто тоже всех высекли. Олимпия хотела этим
воспользоваться, но увлеклась, и когда с ней спорили, что они  хвастаются,
то она уверяла, что их будто здесь  осматривали  в  какой-то  редакции,  и
потом, чтобы поднять их значение, она хотела нарочно открыть с  ними  бал,
но тогда стали говорить, что иностранки, пожалуй, не пойдут,  потому  что,
знаете, с сечеными ведь некоторые не танцуют.
   - Я помню это. И, как хотите, танцевать с сечеными... Это... это  очень
необыкновенно!
   - Ну да! - продолжала хозяйка, - а после кто-то проведал, что это  даже
и затевать не надобно, потому что эти господа будто сами себя здесь  секут
в каком-то переулке, для того чтобы им удобнее было  привлечь  внимание...
Говорили, что Олимпия будто это и знала... Это бог весть  что  такое!..  А
потом опять оказалось, будто и это неправда, потому что в переулке их хоть
и секли, но совсем не для этого, а их так лечил  какой-то  их  компатриот,
вроде массажа... Бог уж их знает,  как  и  разобрать,  что  правда  и  что
неправда.
   - Да, это  вышла  какая-то  путаница,  в  которой  нельзя  было  ничего
разобрать, кроме того, что их секли там и секли здесь.
   - Вот именно - разгордьяж! И это повело к большой  потере,  потому  что
брат Лука рассердился и не только перестал давать денег на  славянство,  а
даже не захотел и слушать. Он ведь, знаете, как осел упрям и прямо сказал:
"Все обман!" - и не велел пускать к себе  не  только  славян,  а  и  самое
Олимпию, и послал ей в насмешку перо.
   - Какое перо?
   - Не знаю какое, - говорили, будто сорочье перо, в шапочку.
   - Да разве?
   - Конечно! Вот, дескать,  тебе,  сорока,  летай,  и  теперь  никого  не
принимает.
   - На каком это основании Лука Семеныч так дорого ценит свои приемы?
   - Богат и ни у кого ничего не ищет, - вот и может не принимать, кого не
хочет видеть.
   - Но ведь у него никакого другого влияния и нет?
   - Никакого. Но все боятся, что он их не примет.
   Гостья понизила тон и спросила:
   - Вы у него этой зимой были?
   Хозяйка сделала отрицательный знак и проговорила:
   - Он слишком колок.
   - И Аркадий тоже, кажется, у него не бывает?
   - Ни Аркадий, ни Валерий: он моих обоих сыновей ненавидит.
   - Сварливый старик! Кого же он, однако, теперь принимает?
   - Из всех родных к нему теперь вхожи только двое: брат Захар и вот  она
- Лида.
   Гостья кивнула головой на трельяж и улыбнулась.
   - Что он принимает Лидию Павловну - это я понимаю. Не принимать людей с
весом и значением и ласкать племянницу-фельдшерицу, которая идет наперекор
общественным традициям, - это в его вкусе. Так Лука Семеныч манкирует тем,
кто желал бы  быть  у  него  принят.  Но  почему  из  всех  родных  второе
исключение предоставлено Захару Семенычу? Наш милый генерал такой же,  как
и все мы, бедный грешник.
   - Старик Захарушку щадит: "Он, - говорит, - наш брат Захар,  наказан  в
сытость за якшательство с дурными людьми. Пусть бог простит, что  он  себе
устроил".
   - Ах, вот что!
   Девушка  за  трельяжем  пошевелилась.  Дамы  это  заметили,  и  гостья,
улыбнувшись, промолвила тихо:
   - Неужели она опять уснет?
   - Наверное, - отвечала хозяйка. - Она так повсеместно: придет, поспит и
побежит в свою вонючку "совершать свое дело  -  потрошить  чье-то  мертвое
тело" (*3). Но, однако, надо сказать, что Бертенсон (*4) их отлично держит
в руках, особенно с тех пор, как они его огорчили.
   - Но ведь и он их потом проучил...
   - Это правда, но они все-таки от него много терпят.
   - Но отчего же Лидии Павловне дома не спать?
   - Хаос в семье, все друг другу не нравятся, ей неприятно  слышать,  что
говорят ее братья о гиппических конкурсах (*5) и дуэлях, а тем  неприятно,
что она потрошит мертвое тело, да и  матери  неприятно  слышать,  чем  она
занята, вот и идет весь дом - кто в лес, кто по дрова... Но зато брат Лука
ее очень ласкает и даже посылает ей цветы в вонючку.
   Гостья кивнула на спящую и тихо спросила:
   - Она ведь скоро кончит и будет фельдшеричка?
   - Да.
   - Мне помнится, она еще давно как будто бы училась перевязкам?
   - Ах, ее ученьям несть конца: и гимназия, и педагогия, и высшие курсы -
все пройдено, и серьги из ушей вынуты, и корсет снят, и  ходит  девица  во
всей простоте.
   - По-толстовски?
   - Мм... Ну, к Толстому, знаете... молодежь к  нему  теперь  уже  совсем
охладевает. Я говорила всегда, что это так и будет, и нечего бояться:  "не
так страшен черт, как его малютки".
   Гостья улыбнулась и заметила:
   - Это правда: он надоел своей моралью, но ведь было время,  что  вы  не
держались этой пословицы, а раньше и сами к нему были пристрастны.
   - Я? Да, я переменилась, и я этого и не скрываю. Я всегда очень  любила
чтение и тогда во всех отношениях была за Толстого. Его Наташа,  например!
Да разве это не прелесть? Это был мой идол  и  мое  божество!  И  это  так
увлекательно, что я не заметила, где  там  излит  этот  весь  его  крайний
реализм - про эти пеленки с детскими пятнами  (*6).  Что  же  такое?  Дети
мараются. Без этого им  нельзя,  и  это  не  производило  на  меня  ничего
отвратительного, как на прочих. Или вспомните потом,  как  у  него  описан
этот Александр Первый.
   - Как же! Он одевается?
   - Да. Помните, как он пристегивает помочи?
   - Ах, это божественно!
   - Да; но разве там только одни помочи? Ведь он перед вами тут же  весь,
как живой!.. Я его вижу, я его чувствую!..
   - Тоже очень хорош и Наполеон с его темными глазами.
   - У Наполеона были серые глаза.
   - Но они давали такое впечатление...
   - Об этом не спорю; в этом во  всем  Толстой  несравненен.  Тут  нет  и
спора, но когда он заумничался, бросил свое дело и стал  писать  глупости,
вроде того, чтобы запрещать людям есть мясо и чтобы никто  не  женился,  а
девушки чтобы зашивались по шею и не выходили замуж, то я сразу  же  прямо
сказала: это вздор! Тогда лучше всех свесть к скопцам, и конец, но я,  как
православная, я не хочу быть на его стороне.
   Тут гостья тихо заметила, что Толстой _собственно_  никогда  никому  не
_запрещал_ есть мясо и, кажется, говорил, что иным даже надо жениться.
   - Да, я знаю, что _собственно_ он еще ничего не запрещал, но, _однако_,
для чего он об этом писал так сильнодержавно?
   - Да, он, конечно, писал очень смело, но собственно он, слава  богу,  у
нас еще даже не имеет и права ничего запретить.
   - Конечно, слава богу! Но для чего он все это одно  только  и  твердит?
Вот это  зачем?  Он  убеждает,  что  злых  не  надо  обижать,  или  просто
доказывает, что без веры нельзя служить, и все это очень  мило,  но  вдруг
сорвется и опять начинает  писать  глупости:  например,  зачем  мыло?  Ну,
скажите на милость: он не знает, зачем мыло!  Позвольте,  но  как  же  без
мыла: как мыть руки, голову и, наконец, белье? В золе его, что ли, золить?
Но, однако, я бы ему еще и это простила за его прежнее. По совести говоря,
все мужчины глупы,  когда  берутся  не  за  свое  дело;  но  мало  ли  что
говорится! Не всякое же лыко в строку: вольному воля, а спаси нас рай.  То
же и о мясе. Кто любит рыбное или мучное, пусть и не ест мяса. Какая форма
правления ни будь, а  к  этому  нигде  и  никто  никого  не  принуждает...
Сделайте милость! Еще, может быть,  от  этого  для  нас  филейная  вырезка
дешевле будет. Не правда ли?
   - Конечно.
   - Ну, то-то и есть! Все равно и те, кто не хочет жениться  или  которые
не хотят замуж выходить, - они пусть так и остаются, как им угодно. Ведь о
них и в Евангелии сказано: "суть скопцы..." Понимаете, это безумцы!
   Гостья сделала согласный знак головой.
   - У моих сыновей, когда они были мальчики, - продолжала хозяйка, -  был
репетитор из академистов, очень честолюбивый, но смешной, и все  собирался
в монахи, а когда мы ему говорили: "Вы, monsieur, лучше женитесь!"  -  так
он на это прямо отвечал: "Не вижу надобности".
   Дама слегка полуоборотилась к трельяжу и сказала:
   - Лидия, ты проснулась или спишь еще?
   - Да, ma tante [тетушка (франц.)], - ответил полусонный контральто.
   - То есть что же это значит: ты выспалась или ты еще спишь?
   - Вы, ma tante, вероятно, хотите  говорить  о  чем-нибудь,  чего  я  не
должна понимать, и хотите, чтоб я вышла?
   - Я хотела бы, чтобы ты вышла, но только не из  комнаты,  а  вышла  бы,
наконец, замуж.
   - А я тоже спрошу вас, как ваш семинарист: "для какой надобности?"
   - А вот хотя бы для той надобности, чтобы при тебе можно было обо  всем
говорить, не стесняясь твоим присутствием.
   - Да мне кажется, вы и так не стесняетесь.
   - Ну, нет!
   - Значит, я еще мало знаю; но считайте, что я замужем и знаю  все,  что
вам известно.
   - Послушайте, пожалуйста, что она говорит на  себя!  Но  я  вам  что-то
хотела  сказать...  Ах  да!..  Вы  ведь,  наверное,   слышали,   что   все
рассказывали о том, как к графу приехал будто один родной, какой-то гусар,
в своей форме, все в обтяжку, а он  будто  взял  и  подвязал  ему  нянькин
фартук, а иначе он не хотел его пустить в салон.
   - Да, об этом говорили... и, говорят, это правда.
   - Ну да! И если хотите, по-моему, гусарская форма в  самом  деле...  не
совсем скромно.
   - Да, но очень красиво!
   - Красиво - да. Но и этот фартук, ведь это тоже дерзость! Гусар -  и  в
фартуке! Но вот чего ему еще больше нельзя  простить,  это  его  несносная
проницательность. От нее общественный вред.
   - Вот, вот! Конечно, вред обществу нельзя позволить. Я слушаю, в чем вы
видите это дело?