4

   Хозяйка сдвинула серьезно брови и сказала, что  она  говорила  о  такой
"заносчивости" с батюшкой, и тот ей разъяснил, что это  "плод  свободного,
_личного_ понимания".
   - Да, но какая же свобода, когда это все  ужасно  узко?  -  вставила  с
ученым видом гостья.
   - Я с вами и согласна, и, кроме того, не все для всех хорошо.
   Хозяйка  постучала  с  угрозой  по  столу  рукой,  на  пальцах  которой
запрыгали кольца с бирюзой, и продолжала:
   - Я ведь очень помню, когда были в славе Европеус  и  Унковский  (*14).
Это было совсем не нынешнее время, и тогда случилось раз, что мы вместе  в
одном доме ужинали, и туда кто-то привел Шевченку... Помните, хохол...  он
что-то нашалил и много вытерпел; и он тут вдруг выпил  вина  и  хватил  за
ужином такой экспромт, что никто не знал, куда деть глаза.  Насилу  кто-то
прекрасно нашелся и сказал: "Поверьте, что хорошо для немногих, то  совсем
может не годиться для всех". И это всех спасло, хотя после узнали, что это
еще раньше сказал Пушкин, которому Шевченко совсем не чета.
   - Ну, еще бы стал говорить этак Пушкин!..
   - Конечно, он бы не стал, - перебила хозяйка, - он жил  в  обществе,  и
декабристы знали, что с ним нельзя затевать. А Шевченко со всеми  якшался,
и бог его знает, если  даже  и  правда,  что  Перовский  (*15)  сам  велел
наказать его по-военному, то ведь тогда же было такое время: он был солдат
- его и высекли, и это так следовало. А Пушкин умел и это оттенить,  когда
сказал: "Что прекрасно для Лондона, то не годится в Москве" (*16).  И  как
он сказал, так это и остается: "В Лондоне хорошо, а в Москве не годится".
   - В Москве теперь уже никого и нет... Катков (*17) умер.
   За трельяжем послышался сдержанный смех.
   - Что вам смешно, Лида?
   - "Катков умер". Вы это сказали так, как будто  хотели  сказать:  "Умер
великий Пан" (*18).
   - А вы на это "сверкнули", как Диана.
   - Я не помню, как сверкала Диана.
   - А это так красиво!
   - Не знаю уж, куда и деться от всякой красоты!  Я  впрочем  помню,  что
Диана покровительствовала плебеям и рабам и что у нее  жрецом  был  беглый
раб, убивший жреца, а сама она была девушка, но помогала другим  в  родах.
Это прекрасно.
   - Прекрасно!
   А хозяйка покачала головою и заметила:
   - Ты совершенно без стыда.
   - Со стыдом, ma tante!
   - Так что ж ты говоришь! Чего ж ты хочешь?
   - Хочу, чтоб девушки не  скучали  в  своем  девичестве  от  безделья  и
помогали тем, кому тяжело.
   - Но для чего же в родах?
   - Да именно и в родах,  потому  что  это  ужасно,  и  множество  женщин
мучаются без всякой помощи, а барышни играют глазками. Пусть они  помогают
другим и сами насмотрятся, что их ожидает,  когда  они  перестанут  блюсти
себя как Дианы.
   - Позвольте, - вмешалась гостья, - я не о той совсем Диане:  я  о  той,
которая сверкнула в лесу на острове, у которого  слышали  с  корабля,  что
"умер великий Пан" (*19). Кажется, ведь это так у Тургенева?
   - Я позабыла, как это у Тургенева.
   Хозяйка продолжала:
   -  Теперь  опять  забывают  хорошее,  а  причитают  то,   что   говорят
"посредственные книжки".
   - А вы не обращали на эти книжки внимания Виктора Густавыча? - спросила
гостья.
   - О, он их презирает, но, знаете, он ведь лютеран,  и  по  его  мнению,
если где есть о добре, то это все хорошо.
   - Но, однако, ваша непротивленка в самом-то деле ведь и не была добра?
   - Ну, так прямо я этого сказать не могу. Злою она ни с кем не была,  но
когда ей долго возражаешь, то я замечала, что и у нее тоже что-то мелькало
в глазах.
   - Да что вы?
   - Я вас  уверяю.  Знаете,  если  шутя  подтрунишь,  так  глазенки  этак
заискрятся... и... какое-то пламя.
   - Боже мой! И для чего вы ее еще держали?
   - Да, да! Я тоже раз подумала:  "эге-ге,  -  думаю  себе,  -  да  ты  с
огоньком", и отпустила. Но, разумеется, я прежде хотела знать,  что  можно
от таких людей ждать, я ее пощупала.
   - Это интересно.