6
Тетка на нее посмотрела, и на лице ее выразилось артистическое удовольствие; она просияла и тихо заметила: - Желала бы я знать, где глаза у людей, которые смеют что-нибудь говорить против породы? Лида, неужели ты без корсета? - Я хожу так постоянно. - И стройна, как богиня. Но Валериан говорил мне, что у вас очень много урОдих, и _все_ теперь сняли кольца и решили не носить ни серег и никаких других украшений. - Ему какая забота? - Отчего же, его интересует все. Но разве это в самом деле правда? - Правда. - И вот вы увидите, что, наверное, многие не выдержат. - Очень может быть. - Которой серьги к лицу, та и не выдержит - наденет. - Что же, если и не выдержит, то, по крайней мере, поучится выдерживать, и это что-нибудь стоит. Прощайте, ma tante. - И у кого пребезобразная фигура, той лучше корсет. - Ma tante, ну что нам за дело до таких пустяков? До свидания. - До свидания. Красота ты, моя красота! Я только все не могу быть покойна, что ты кончишь тем, что уйдешь жить с каким-нибудь непротивленышем. Лидия холодно, но ласково улыбнулась и молвила: - Ma tante, как можно знать, что с кем будет? Ну, зато я не сбегу с оперным певцом. - Нет! Бога ради нет! Лучше кто хочешь, но только чтоб не непротивленыш. Эти "малютки" и их курдючки... это всего противнее. - Ах, ma tante, я уж и не знаю, что не противно! - Ну, пусть лучше будет все противно, но только не так, как эти, которые учат, чтоб не венчаться и не крестить. Обвенчайся, и потом пусть бог тебя хранит, как ему угодно. И тетка встала и начала ее крестить, а потом проводила ее в переднюю и тут ей шепнула: - Не осуждай меня, что я была с тобой резка. Я так должна при этой женщине, да и тебе вперед советую при ней быть осторожной. - О, пустяки, ma tante! Я никого не боюсь. - Не боишься?.. Не говори о том, чего не знаешь. - Ах, ma tante, я не хочу и знать: мне _нечего бояться_. Сказав это, девушка заметалась, отыскивая рукою ручку двери, и вышла на лестницу смущенная, с пылающим лицом, на котором разом отражались стыд, гнев и сожаление. Проходя мимо швейцара, она опустила вуалетку, но зоркий, наблюдательный взор швейцара все-таки видел, что она плакала. - Эту тут завсегда пробирают! - сказал он стоявшему у ворот дворнику. - Да, ей видать что попало! - ответил не менее наблюдательный дворник. А хозяйка между тем возвратилась в свой "салон" и спросила: - Как вам нравится этот экземплярец? Гостья только опустила глаза кроткой лани и ответила: - Все уловить нельзя, но везде и во всем сквозит живая красная нитка. - О, да сегодня она еще очень тиха, а в прошлый раз дело чуть не дошло до скандала. Кто-то вспомнил наше доброе время и сказал, какие тогда бывали сваты, которым никто не смел отказать. Так она прямо ответила: "Как хорошо, что теперь хоть это не делается!" - Они, из гимназий, так реальны, что совсем не понимают институтской теплоты. - Нисколько! Я ее тогда прямо спросила, неужто ты бы не была тронута, если бы тебе подвели жениха? - так она даже вспыхнула и оторвала: "Я не крепостная девка!" - Я говорю вам, везде красная нить. И какая заносчивость, с какою она самоуверенностью говорит о личном увлечении несчастной сестры этой Федоры! - Она очень сострадательна к детям. - Но что же делать, когда дети не наполняют женщине всей ее жизни? - Ах, с детьми очень много хлопот! - Да и даже простые, самые грубые люди при детях еще ищут забыться в любви. У меня в прачках семь лет живет прекрасная женщина и всегда с собой борется, а в результате все-таки всякий год посылает нового жильца в воспитательный дом. А анонимный автор все продолжает, без подписи, и ничего знать не хочет: придет, отколотит ее, и что есть, все оберет. И таковы они все. Альфонсизм в наших нравах. А когда я ей сказала: "Брось их всех вон или обратись к религии: это поможет", - она меня послушала и поехала в Кронштадт (*28), но оттуда на обратном пути купила выборгских кренделей и заехала к мерзавцу вместе чай пить, и теперь опять с коробком ходит и очень счастлива. Что же тут сделать? "Не могу, - говорит, - бес сильнее". Когда женщина сознает свою слабость, то с этим миришься. - Да, миришься, потому что это наше простое, родное, русское. - Вот, вот, вот! Это она, наша бедная русская бабья плоть, а не то что эти, какие-то куклы из аглицкой клеенки. Чисты, но холодны. - О, как холодны! Ведь она вот стоит за детей, но она и их, заметьте, не любит. - Да что вы? - Я вас уверяю, она вообще о детях заботится, но никогда ими не восхищается и даже их не целует. - Что не целует - это прекрасно. - Положим, конечно, это, говорят, нездорово, но она это не любит! - Неужели?.. Ведь это всем женщинам врожденно нежить детей. - Нежить, нет! Она допускает только заботливость, а любить, по ее рассуждению, должно только того, кто сам имеет любовь к людям. А дети к тому неспособны. - Да разве известно, что из маленького выйдет? - Так и она говорит: "Я не люблю _неизвестных_ величин, я люблю то, что мне известно и понятно". - Какое резонерство! - Я и говорю: это отдает не сердцем, а математикой. Она даже не верит, что другие любят детей... "Иначе, - говорит, - не было бы таких негодяев, через которых русское имя в посмеянье у умных людей". Нашу славу и могущество они ведь не высоко ставят. И вообразите, они утверждают это на Майкове: Величие народа в том, Что носит в сердце он своем. Хозяйка и гостья обе переглянулись и сразу же обе задумались, и лица их приняли не женское, официальное выражение. У гостьи и это прошло прежде, и она заметила: - В то время как мы, русские женщины, подписываем адрес madame Adan, не худо бы, чтобы мы протестовали против учреждений, где не внушают уважения к русским началам. Хозяйка стала нервно сучить в руках бумажку и, сдвинув брови, прошептала в раздумье: - Кто же это, однако, начнет? - Не все ли равно, кто? - Но, однако... Бывало, брат мой Лука... Он независим, и никогда не был либерал, и ему нечего за себя бояться... Он, бывало, заговорит о чем угодно, но теперь он ни за что-с! Он самым серьезным образом отвернулся от нас и благоволит к Лидии, и это ужасно, потому что у него все состояние благоприобретенное, и он может отдать его кому хочет. - Неужто все это может достаться Лидии Павловне? - Всего легче! Брат Лука к моим сыновьям не благоволит, а брата Захарика считает мотом и "провальною ямой". Он содержит его семейство, но ему он ничего не оставит. Гостья встала и отошла к открытому пианино и через минуту спросила: - А где теперь супруга и дочери Захара Семеныча? - Его жена... не знаю в точности... она в Италии или во Франции. - Ее держало что-то в Вене. - Ах, это уж давно прошло! Таких держав у нее не перечесть до вечера. Но с ней теперь ведь только три дочери, ведь Нина, младшая, уж год как вышла замуж за графа Z. Богат ужасно. - И ужасно стар? - Конечно, ему за семьдесят, а говорят, и больше, а ей лет двадцать. Много ведь их, четыре девки. А граф, старик, женился назло своим родным. Надеется еще иметь детей. Мы ездили просить ему благословение. - Пусть бог поможет! - Да. На свадьбе брат Захар сказал ему: "Пью за ваше здоровье бокал, а когда моя дочь подарит вам рога, я тогда за ее здоровье целую бутылку выпью". В ответ на это гостья оборотилась от пианино лицом к хозяйке, и лицо ее уже не дышало милою кротостью лани, а имело выражение брыкливой козы, и она, по-видимому не кстати, но, в сущности, очень сообразительно, сказала: - Очевидно, что дело начать надо вам. - Но Лидия мне родная. - Потому-то это и нужно: это покажет ваше беспристрастие и готовность все принести в жертву общественной пользе, а она будет устранена от наследства. Хозяйка смотрела на гостью околдованным взглядом. Дело соображено было верно, но в душе у старухи что-то болталось туда и сюда, и она опять покрутила бумажку и шепнула: - Не знаю... Дайте подумать. Я спрошу батюшку. - Конечно, его и спросите. - Хорошо, я спрошу.