15
В это время внезапно раздался звонок. Кухарка и горничная обе быстро вскочили: девушка проворно опустила письмо в карман и побежала отворить парадный вход, а кухарка прошла в коридор, соединяющий переднюю с кухней, и притаилась у двери. Вошел Валериан и негромко спросил: - Кто у нас? - Никого, - ответила девушка. - А мама? - Вышли. - Не вышел ли, кстати, и из тебя твой дурацкий каприз? - Как не дурацкой! Скажите, пожалуйста... нечего мне капризничать? Девушка забирала самую бранчивую ноту. - Возьми, пожалуйста, вот это себе и не дуйся, как дама женского пола. - Что это такое? - Серьги. - Мне не серьги нужны, а добудь мне средство. - После добуду. - Нет, вы меня обманываете! Я вам не дура! - Бери пока это! - Не надо. - Что за глупость! Кому же я их отдам? - Мне что за дело? Я не хочу! Ничего от вас не хочу, потому что вы не благородный господин и студент, а самый низкий и подлый мужчина! Валерий хотел ее остановить какою-то грубостью, но она дернулась и сказала: - Смей-ка, посмей! - и ушла в свою каютку. Молодой человек юркнул туда же за нею и заговорил с лаской: - Послушай... Ведь ты же хотела... ты просила сережки... Бери же теперь, когда куплено! - Куплено!.. Где?.. В чьем магазине? Иди, быть может, сдернул шутя у Савки на лавке? - Зачем ты этакие пошлости говоришь? - А как же не спросить? Быть может, их и носить нельзя? - Это еще что за глупость? - А, может быть, эта жимолость увидит и с ушами оторвет. Молодой человек вспыхнул. - Какая "жимолость"? - вскричал он. - Да старуха-то эта... ваша Камчатка... Ведь она... жимолостная... - Какая Камчатка! - Не знаешь! - Разумеется, не знаю! - Полно дурака-то валять! - Я тебе говорю, что не знаю: что такое Камчатка и почему Камчатка! - Так ты у нее спроси, что это она сама Камчатка или за нее других посылают в Камчатку, а только я ее не боюсь и говорю, что она самая преподлая-подлая и уж давно бы ей бы пора умирать, а не ребят нанимать, которые хуже самой болтущей девчонки. - Однако ты действительно невыносимо забываешься! - Что же? Мне еще можно. Зато, когда старухой сделаюсь, не позабудусь. Валериан бросил свой подарок на комодик девицы и, сжав ее руку, прошептал: - Я тебя ненавижу! - Чего благороднее, как теперь ненавидеть! - Ты сама довела, что мне стала противна. - А противна, так зачем ты сюда пришел? - Я только и хотел тебе это сказать, что ты скверна! - Ну да! Сделайте одолжение!.. Непременно скверна!.. Для кого-нибудь не скверна, а ты сказал, и уходи. Совсем напрасно ваши пульсы бьются... - Ты врешь, мои пульсы не бьются! - Ну да!.. Оно и видно! - Ну так я тебе это сейчас объясню, для чего они бьются. - Э, нет, брат, нет, нет! Я уж от этих ваших объясненьев-то вон каким уродом стала, что даже все замечают. Он что-то сказал, но она отвечала: "нет", потом опять: "нет", и потом еще: - Нет, нет, нет! Что-о?.. Ага!.. Нет!.. Подаренье мне - это в состав не входит, а ты виноват и прощенья проси. - И еще попроси! - И еще! - Ну, вот так! А то ступай вон... Вашего брата надо пробирать! Подслушивавшая кухарка от этих последних слов пришла в восторг и, озарившись радостной улыбкой, плюнула и прошептала: - Ах ты шельма! давно ли из деревни, а как умеет! Это она опять на колени его поставила! Тьфу! Ей-богу, в ее черт ложку меду кладет! И кухарка еще сильнее затаила дыхание, чтобы наблюдать, что будет, но дальнейшей проборки уже не было слышно, потому что дверь маленькой каютки закрылась, а с другого конца коридора, где своим чередом совершалась забота о пище, пополз невыносимый чад. Кухарка бросилась к своему бурливому алтарю и застала на плите самый полный беспорядок: одно перекипело и било через край, другое перегорело, пережарилось и все наполняло смрадом помещение с потолка и до пола. Кухарка рассердилась и закричала: - О, черт бы вас взял с вашими пульсами и с вашею проборкой! Все, дьяволы, будете нынче без жратвы! С этим, полная гнева, она вскочила на стол, открыла форточку и размахнула настежь дверь с черного хода; но едва она это сделала, как вся просияла; на ее конце улицы тоже заходил праздник: у самого порога стоял румяный лавочный мальчик с корзиною на голове и не решался перешагнуть. - А-а! - приветствовала его весело белая баба, - то-то я, братцы, слышу: кто это с такою великолепною гордостью ползет и катится, а это ты, шышь-пыжь - лавочная мышь? Здорово, Петрунька! Мальчик дулся и молчал, а кучерявая бабелина рассмеялась и, потянув его за фартук в кухню, бойко продолжала: - Полно дуть губу!.. Дурак! Ведь жив, чай, остался! - Только и есть, что жив вам достался! - ответил плаксиво розовый мальчик и враз изменил голос, крикнув: - Принимай, что ли, скорее корзинку! Мне не время! - А мне что за дело? Тут не снимай!.. Видишь, здесь чадно! Неси вон туда, в мою комнату. Мальчик с корзинкою тронулся и опять в нерешительности остановился, но кухарка втолкнула его в комнату, и оттуда сейчас же послышался жалостный писк. Вечер густеет. Все тихо.