III

     Зато, чуть стихла эта сцена справа, совсем другая начала обнаруживаться
за стеною слева.
     Говорили две дамы; одна, младшая, называла старшую: Марья Мартыновна; а
другая, старшая, звала эту: - Аичка. (По купечеству в Москве "Аичка"  делают
в ласкательной форме из имени Раиса).  Они  говорили  тихо  и  так  мирно  и
обстоятельно, что я сразу мог понять даже, как они теперь размещены в  своей
комнате и как друг к другу относятся.
     Старшая, то есть Марья Мартыновна, вкрадчивым, медовым голосом говорила
младшей, Аичке:
     - Вот мой ангел, я и рада, что вы у меня улеглись на покой в постельку.
Эта комнатка своей чистотой здесь из всех выдающаяся, и постелька мякенькая.
И вы понежьтесь, моя милочка. Вы  должны  хорошенько  отдохнуть,  иначе  вам
немыслимо. Вставать вам ни за  чем  не  нужно.  Я  ваши  глазурные  очи  при
лампадочке прекрасно вижу, и что только вы подумаете - я сейчас замечу и все
вам подам на постельку.
     - Нет, я сама встану и лампад закрою, - отвечала Аичка молодым  голосом
с московской оттяжкой.
     - Ан вот же и не встанете, - вот я лампад уж книжкой и загородила.
     - Да уж вы известная - пожилая, да скорая.
     - Да, я и не могу иначе: у меня ведь игла ходит в теле.
     - Какая игла в теле?
     - Самая тонкая, одиннадцатый нумер.
     - Зачем же она вам в тело попала?
     - По моей скорости: шила и в ладонь ее воткнула - она и  ушла  в  тело.
Лекаря ловили, да не поймали. Сказали: "Сама выйдет", а она уж тридцать  лет
во мне по всем местам ходит, а вон не выходит... Вот теперь вашим  глазурным
очам не больно, и я  покойна  и  буду  здесь  же  у  ваших  ножек  сидеть  и
потихоньку вас гладить, а сама буду что-нибудь вам рассказывать.
     - Нет, не надо меня гладить, я это не люблю! Садитесь  в  кресло  и  из
кресла мне что-нибудь рассказывайте, - отвечала Аичка.
     - А я непременно здесь хочу! Это мое самое  любимое  -  услужить  милой
даме, в чем приятно, и у ее ножек посидеть и помечтать с ней о  каких-нибудь
разностях! Вспоминается, как еще, бывало, сами мы молоденькими девушками, до
невестинья, все так-то по ночам друг с другом шу-шу про все свои тайности по
секрету  шушукались,  и  так,  бывало,  расшалимся,  что  и  заснем  вместе,
обнявшись.
     -  А  по-моему,  женщине  с  женщиной  обнявшись  ласкаться  никакой  и
особенной радости нет, даже и мечтать не о чем.
     - Ласки, мой ангел, сами и мечты привлекут, и которые дружные,  те  для
того, уединясь, и мечтают. Разумеется, не со всякой такая  дружба  возможна,
но если у которой есть настоящий  друг,  выдающийся,  то  "сколько  счастья,
сколько муки"!.. Это испытать и не позабыть!
     - Ничего не понимаю.
     - Удивляюсь! Но я понимаю: у меня в девушках был такой заковычный друг,
Шура. Ах, какая была прелесть приятненькая, и зато уж мы любили друг  друга!
Мамаша, бывало, сердится и говорит: "Не расточайте вы, дурочки, попусту свои
невинные нежности - мужьям ласки оставьте". А мы и замуж не хотели, да и что
еще ждет замужем-то! Я только и свету видела, что до  замужства,  а  уж  как
двум Пентефриям в жертву досталась, так и не обрадовалась.
     - Как же вы это двум достались? Это интересно.
     - Одного закопала, а за другого вышла.
     - Ах... так!.. Вы за одного после другого вышли!
     - Да, а то как же?
     - Вы сказали, что "двум досталась".
     - А уж ты подумала, что я вместе была за двумя разом!
     Марья Мартыновна рассмеялась дробным горошком и весело проговорила:
     -  Ах  ты,  шалуша,  шалуша!  Ты  думала,  что  у  меня  один  муж  был
праздничный, а другой для будни?
     - Да ведь это ж тоже бывает.
     - Бывает, мой друг, бывает. В нынешнем свете чего не бывает, но со мной
не было.
     - Иные ведь обманывают: женатый, да скроет про первую жену, и  еще  раз
женится. Ему за это достанется, а второй женщине ничего.
     - Да, если она отведет от себя, что не  знала,  то  тогда  ей  особенно
выдающегося наказания  нет,  но  только  все-таки  в  суде  ее  защитники-то
процыганят, и прокурор о постыдных вещах расспрашивать будет.
     - А какая беда, что спрашивают? через  это  женщина-то,  когда  о  себе
расскажет, так после еще всем интереснее делается; да и  с  тем  же,  с  кем
разведут, после опять жить можно.
     - Да, но только уж придется жить все равно как невенчанные.
     - Извините-с, настоящий развод пред престолом нынче не делают, в церкви
венцов не снимают, а только и всего, что в суде прочитают.
     - А все уж по отдельному виду надо прописываться"
     - Это не важность!
     - Да; по  полицейским  правилам  это  все  равно,  но  прислуга  меньше
уважает.
     - Платите больше, и отлично уважать будет.
     - Все - как при законе - так жить нельзя.
     - А при капитале как хочешь жить можно, так это еще и лучше.
     - Разумеется, при твоем капитале, как выдающемся, и ты молодая вдова, в
двадцать четыре года, так тебе все пути не заказаны, делай что хочешь.  И  я
тебе совет дам: не губи время и делай.
     - Советуете?
     - От всей моей души советую. Век молодой надо чем помянуть;  тоже  ведь
за стариком-то ты пять лет промучилась - это не шутка.
     - Не вспоминайте мне про него!
     - Прости, милуша, прости! Я не знала, что ты про покойников  вспоминать
боишься.
     - Я его не боюсь, а... мне противно вспомнить, как он храпел ночью.
     -Да, уж, мужчина, который если храпит, - это немыслимая гадость.
     - Я, бывало, целые ночи не  сплю,  заверну  голову  одеялом  и  сижу  в
постели, да и плачу. А теперь если приснится, как он храпел, сразу весь  сон
и пропадет.
     - Да, кто храпит, им и не стоит жениться, тем больше что это при  твоей
молодости и при капитале, да еще и при выдающейся красоте...
     - Ну, вы мне про мою красоту много не льстите, - я  ведь  сама  себя  в
зеркало видывала... Разумеется, я так себе - не урод, но аляповата.
     - А чем же вы нехороши?
     - Не о том,  что  нехороша,  а  я  не  люблю,  если  ко  мне  с  лестью
подъезжают. Это ведь не ко мне, а все к капиталу.
     - Ну, мой друг, я ведь у вас сколько живу, а вы мне про свой капитал до
сих пор никогда ничего не объясняли.
     - И не обязана. Я и никому никогда о капитале ничего не скажу.  Капитал
- дело скрытное.
     - Я и знать не стараюсь. Я взялась  быть  при  вас  компанионкою  и  по
хозяйству - в том и состою, и что вы хотите, я то  и  делаю:  в  сад  -  так
провожаю в сад, в театр - так в театр, а сюда захотели ехать  -  я  и  здесь
пригодна, потому что я и здешние  порядки  знаю;  а  о  чем  ваше  сердечное
прошение и желание совершения завтрашней успешной молитвы-этого я не знаю.
     - И тоже и это вы никогда не узнаете. О чем я хочу  молить  -  это  мое
одно дело.
     - Да я и не любопытствую.
     - Конечно! И если не будете любопытничать, то вам же спокойней  у  меня
жить будет. А вы  мои  мечты  оставьте  -  лучше  что-нибудь  про  себя  мне
рассказывайте.
     - Что же, мой ангел?
     - Что-нибудь "выдающееся".
     - Ишь, шалуша, как мое слово охватила!
     - Да, я люблю, как вы рассказываете.
     - Нравится?
     - Не то что нравится, а как-то...  так,  бывало,  у  нас  в  доме  одна
монахиня  про  Гришку  Отрепьева  рассказывала...  сейчас  смешно  и  сейчас
жалостно.
     - Да, я говорю грамматически. Это  многие  находили.  Николай  Иванович
Степенев, деверь вдовы, который всеми их делами  управляет,  когда,  бывало,
болен после гуляньев, всегда, бывало,  просит  меня,  чтобы  с  ним  быть  и
разговаривать.
     - А у него не было ли чего другого на уме-то?
     - Ничего, мой друг, кроме того, что шутит над собою и  надо  мною:  "Я,
говорит, муж выпевающий, а ты - жена-переносица, - играй мне  на  чей-нибудь
счет увертюру".
     - Ишь, как рассказывает!
     - Хорошо?
     - Да что вам допрашиваться, говорите грамматически о своей жизни- вот и
все.
     - А у меня в жизни, мой друг, кроме горя, ничего и нет выдающегося.
     - Ну вот и расскажите всю эту увертюру: какого вы роду и племени и  что
вы занапрасно терпели. Я люблю слушать, как занапрасно страдают.
     - А  я  все  так  страдала.  Я  ведь,  не  забудь,  откупной  породы  и
Бернадакина крестница, потому что папаша у него в  откупах  служил.  Большое
жалованье он получал, но говорил, что страсть как много  за  то  на  себя  и
греха принял. Впоследствии стал Страшного суда бояться, и все пил,  и  умер,
ничего нам не оставил. А у Бернадакина повсеместно много было крестников,  и
не всем даже давалось на воспитание, а только  чьи  выдающиеся  родительские
заслуги.  Меня  определили  учиться,  но  у  меня   объявилась   престранная
способность: ко всем решительно понятиям развитие очень большое, а к  наукам
совсем никакой памяти не было. Ко всему память и соображения  хорошие,  а  к
ученью нет - долбицу умножения сколько ни долбила, а  как,  бывало,  зададут
задачу на четыре правила  сложения  -  плюсить,  или  минусить,  или  в  уме
составить, например, пять из семьи - сколько в отставке? - то  я  и  никаких
пустяков не могу отвечать. Тоже и по словесности - выговор у меня для  всего
был  очень  хороший,  окатистый,  но  постоянно  отчего-то  особливые  слова
делались, и как на публичном экзамене архирей задал мне вопрос: кто  написал
Апокалипс Иоанна Богослова - я и не знала.
     - Еще бы! - протянула Аичка. - Да на что это и нужно.
     - Решительно ни на что-только сбивают. А тут я  на  шестнадцатом  году,
милуша моя, вдруг очень выровнялась и похорошела,  стала  рослая,  а  личико
милиатюрное, и маленькая родинка у подбородка. Точно я будто французинка.  И
тут со мною самый подлый поступок и сделали...
     - Кто же в этом виноват был?
     - Все через родных.
     - Это уж как разумеется.
     - А потом и пошли меня, бедную, мыкать: французинку, да скорей  меня  с
рук спихивать, кому попало,  за  русских.  Сейчас  же  вскоре  мамаша  стала
просить о помощи и торопиться,  чтобы  скорее  пять  тысяч  мне  в  приданое
назначили. Сейчас и жениха какого-то нашли мне-этакого хвата, в три обхвата,
и живот этакий имел, -  ах,  какой  выдающийся!  Представь  себе,  так  весь
огурцом "а-ля-пузе".
     - Черт знает что такое! - сказала в возбуждении Аичка.
     - Да, мой друг, уж лучше бы и  не  вспоминать  его,  -  отвечала  Марья
Мартыновна и продолжала:-а я-то тогда еще всего боялась; но меня ведь  и  не
спрашивали. Он как приехал, так  тотчас  с  мамашей  поладил  и  три  тысячи
приданого до венца сорвал. Что же, - ведь не родительские,  а  конторские  -
Бернадакины. Две тысячи  маменька  еше  себе  отшибла:  "Мы,  говорит,  тебя
воспитывали и кормили. Надо теперь и о младшей сестре подумать". Я ничего  и
не спорила, своей пользы не понимала. С женихом обо всем маменька рассуждала
и с тем уговаривалась, чтобы он уважал мою сердечную  невинность  и  никогда
никакого попрека мне от него не было, а между тем, как  ему  две  тысячи  не
додали, то он после  только  и  знал,  что  стал  попрекать,  и  ужасно  все
мотивировал и посылал, чтобы я ходила просить, и дома со мной ни за  что  не
хотел сидеть. Даже часто ни обедать, ни ночевать  не  приходил,  и  моя  эта
французская милиатюрность, и стройность, и родинка ничего его не  только  не
утешали, а даже он стал меня терпеть не мочь, и именно за то,  чем  могла  я
понравиться, делал мне самые обидные колкости.
     "Что мне, - говорит, - с тобой за удовольствие? в кости, что ли, я буду
играть? Я обожаю в даме полноту в обхождении".
     - Значит, вы его в воображение не умели привести, - вставила Аичка,
     - И нельзя.
     - Это пустяки!
     - Нет, нельзя!
     - Отчего же?
     -  Хладнокровие  такое  имел,  как  настоящий  змей,  и   это,   его-то
испугавшись, я и иглу в себя впустила. Он на меня топнул, а я иглу-то вместо
подушки в себя воткнула. А потом, когда я  больная  была,  и  если,  бывало,
почувствую, где игла колет, и прошу, чтобы скорее доктора пригласить,  чтобы
из меня иглу  вон  вытащить,  потому  что  я  ее  чувствую,  так  он  и  тут
преспокойно отвечает:
     "Для чего такая нетерпеливость! подожди, может быть игла из тебя теперь
и сама где-нибудь скоро выскочит".
     Аичка рассмеялась и спросила:
     - И что же, наконец, вышло?
     - Наконец то вышло, что у меня игла нигде не вышла, а  зато  он  сам  у
своей полной дамы закутился, и попал ему такой номер,  что  он  помер,  а  я
тогда ему назло взяла да сейчас и вышла за подлекаря.
     - Этот лучше был?
     - Еще хуже.
     - Неужели опять в три обхвата?
     - Нет!.. Чего там! Этот, напротив, весь был с петуший гребешок, но зато
самый выдающийся язвитель. А маменька пристала: "Иди да иди". "Ты,  говорит,
на французинку подобна, и он к этой породе  близок".  А  его  всей  близости
только и было, что его  фамилия  была  Померанцев,  а  лекаря  его  называли
"Флердоранж". А его просто лучше бы звать Антихрист,  Мне  даже  пророчество
было за него не идти.
     - Ах, это люблю - пророчества! Что же было?
     - Я только из ворот к венцу с ним стала выезжать, и на передней лавочке
в карете завитый отрок с образом сидел, - видно, что свадьба, -  а  какой-то
прохожий в воротах заглянул и говорит: "Вот кого-то везут наказывать".
     - Вот удивительно! Ну и как же он вас наказывал?
     - Всего, мой друг, натерпелась. Прежде всего он был  большой  хитрец  и
притворялся, будто ему нравится моя  милиатюрность,  а  мои  деньги  ему  не
нужны. И пришел свататься в распараде, как самый светский питомец:  на  руке
перстень с бриллиантом, и комплимент такой отпустил, что как он  человек  со
вкусом, то в женщине обожает гибкую худобу и легкость,  а  потом  оказалось,
что он это врал, а кольцо было докторово, и я ему совсем и не  нравилась.  Я
говорю: "В таком случае зачем же вы врали и притворялись влюбленным?"  А  он
без всякого стыда отвечает: "Золото красиво - с ним нам милой быть не диво",
и объяснилось, что он сам обиделся  в  том,  что  ожидал  получить  за  мною
большой капитал,  а  как  не  нашел  этого,  то  тоже  желает  моею  худобою
пренебрегать, - и действительно, так начал жить, что как будто он мне  и  не
муж.
     - А за это вы могли на него его начальству жаловаться.
     - Я и жаловалась. Главный доктор его призвал и  при  мне  же  ему  стал
говорить: "Флердоранж! что же это?" А он начал в свое оправдание  объяснять:
"Помилуйте, ваше превосходительство, - это немыслимо: в ней игла  ходит",  и
опять и этот тоже пошел мотивировать. Главный доктор  даже  удивился:  велел
мужу выйти, а мне говорит: "Что же вы после  этого  хотите,  чтобы  я  какое
распоряжение сделал? Я не могу. Если вы с иглою, то  я  только  и  могу  вам
посоветовать: молитесь, чтобы из вас скорее игла вышла".
     - Ишь, какая вы, Мартыновна, на мужское расположение к себе несчастная!
     - Да, Аичка, да! За что молоденькую ласкали,  за  эту  милиатюрность  и
легкость, за то самое потом от мужей ничего я не видала, кроме холодности  и
оскорбления. Особенно  этот  подлекарь,  -  он  даже  не  хотел  меня  иначе
называть, как "индюшка  горбатая",  и  всякую  ложь  на  меня  сочинял.  "Я,
говорит, по анатомии могу доказать, что у тебя  желудок  и  потом  спина,  и
больше ничего нет". Но господь же бог  истинно  милосерднейший,  -  он  меня
скоро от обоих от них  освобождал:  стал  и  этот  Флердоранж  тоже  пить  и
пропадать и один раз допился до того, что поехал  дачу  нанимать  и  в  саду
повесился, а я ни с чем осталась и в люди жить пошла;
     - В людях жить трудно.
     - Ничего, у меня характер хороший: меня все любят.
     - Ну, это вы только хвалитесь.
     - Нет! правда.
     - А ведь вот вы долго у Степеневых жили, а они вас за что-то выгнали.
     - Извините, Аичка, меня никто и ниоткуда не выгонял.
     - Ну, отпустили. Ведь это только так, для вежливости говорится,  а  все
равно - выгон.
     - И не отпускали, а я сама ушла.
     - Через что  же  вы  ушли?  Ведь  их  дом  хороший,  как  выговорите  -
"выдающийся".
     -  Дом  был  самый  очень  выдающийся,  да  через  одну  причину  начал
портиться, и к тому же вот с этим местом вышло замешательство.
     - С которым местом?
     - Вот, где мы с вами теперь находимся в нашей сегодняшней "ажидадии".
     - Ну, так вот вы про это-то теперь и рассказывайте. Да только  отсядьте
вы от меня, пожалуйста, подальше на кресло, а  то  и  я  боюсь,  что  в  вас
иголка.
     - Вот какая ты мнительная! Но я, мой друг, теперь  ведь  уж  тельца  на
себя собрала, и тельце у меня - попробуй-ка - крепкое, просвирковатое!
     - Не буду я к вам касаться: я очень мнительная. Подайте мне тоже сюда и
мою сумочку с деньгами.
     - Я ее хорошенько в комод прибрала.
     - Нет,  дайте,  -  я  люблю  деньги  под  подушкой  иметь...  А  теперь
сказывайте: отчего вы ушли из степеневского дома.