X
Он вошел, разумеется, чудесно, как честь честью, и сказал: "Мир всем", и всех благословил, и хозяйку Маргариту Михайловну, и сестру ее Ефросинью Михайловну, и слуг старших, а как коснулось до Николая Иваныча, то оказывается, что его, милостивейшего государя, и дома нет. Тогда маменька с тетенькой бросились к Клавдичке, а Клавдичка хоть и дома, но, изволите видеть, к службе выходить не намерена. Он спрашивает: "Дочка ваша где?" А бедная Маргарита Михайловна, вся в стыде, отвечает: "Она дома, она сейчас!" А чего "сейчас", когда та и не думает выходить! Раньше этого была с матерью ласкова и обнимала ее и ни слова не сказала, что не выйдет, а тут, когда мы уже приехали и мать к ней вне себя вскочила и стала говорить: "Едет, едет!" Клавдичка ей преспокойно отвечает: "Ну вот, мама, и прекрасно; я за вас теперь рада, что вам удовольствие". "Так выйди же его встречать и подойди к нему!" Но она тихую улыбку сделала, а этого исполнить не захотела. Мать говорит: "Значит, ты хочешь сделать мне неприятность?" "Вовсе нет, мама, я очень рада за вас, что вы хотели его видеть и это ваше удовольствие исполняется", "А тебе, стало быть, это не удовольствие?" "Мне, мамочка, все равно". "А как же ты говорила, что и ты в бога веришь?" "Конечно, мама, верю, и мне, кроме его, никого и не надобно". "А исполнять по вере, стало быть, тебе ничего и не надобно?". "Я, мамочка, исполняю". "Что же ты исполняешь?" "Всем поведенное: есть хлеб свой в поте лица и никому зла не делать". "Ах, вот в чем теперь твоя вера? Так знай же, что ты мне большое зло делаешь". "Какое? Что вы, мама!.. Ну, простите меня". "Нет, нет! Ты меня срамишь на весь наш род и на весь город. В малярихи или в прачки ты, что ли, себя готовишь? Что ты это на себя напустила?" А та стоит да глинку мнет. "Брось сейчас твое лепленье!" "Да зачем это вам, мама?" "Брось! сейчас брось! и сними свой фартук и выйди со мною, а то я с тебя насильно фартук сорву и всю твою эту глиномятную антиллерию на пол сброшу и ногами растопчу!" " "Мамочка, - отвечает, - все, что вам угодно, но выходить я не могу", "Отчего?" "Оттого, что я почитаю, что все это не следует", Тут мать уже не выдержала и - чего у них никогда не было - бранным словом ее назвала: "Сволочь!.. гадина!" А дочь ей с ласковым укором отвечает: "Мамочка! мама!.. вы после жалеть будете". "Выходи сейчас!" "Не могу". "Не можешь?" "Не могу, мама"; А та - хлоп ее фигуру на пол и начала ее каблуками топтать. А как дочь ее захотела было обнять и успокоить, то Маргарита-то Михайловна до того вспылила, что прямо ее в лицо и ударила. - Эту статую? - спросила Аичка. - Нет, друг мой, саму Клавдиньку. "Не превозносись!" Клавдинька-то так и ахнула и обеими руками за свое лицо схватилась и зашаталась. - За руки бы ее! - заметила Аичка. - Нет, она этого не сделала, а стала просить только: - "Мамочка! Пожалейте себя! Это ужасно, ведь вы женщина! Вы никогда еще такой не были". А Маргарита Михайловна задыхается и говорит: "Да, я никогда такой не была, а теперь вышла. Это ты меня довела... до этого. И с этой поры... ты мне не дочь: я тебя проклинаю и в комиссию прошение пошлю, чтобы тебя в неисправимое заведение отдать". И вот в этаком-то положении, в таком-то расстройстве, сейчас после такого представления - к нему на встречу!.. и можешь ли ты себе это вообразить, какое выдающееся стенание! Он, кажется, ничего не заметил, что к нему не все вышли, и стал перед образами молебен читать, - он ведь не поет, а все от себя прочитывает, - но мы никто и не молимся, а только переглядываемся. Мать взглянет на сестру и вид дает, чтобы та еще пошла и Клавдиньку вывела, а Ефросинья сходит да обратный вид подает, что "не идет". И во второй раз Ефросинья Михайловна пошла, а мать опять все за ней на дверь смотрит. И во второй раз дверь отворяется, и опять Ефросинья Михайловна входит одна и опять подает мину, что "не идет". А мать мину делает: отчего? Маргарита Михайловна мне мину дает: иди, дескать, ты уговори. Я - мину, что это немыслимо! А она глазами: "пожалуйста", и на свое платье показывает: дескать, платье подарю. Я пошла. " Вхожу, а Клавдинька собирает глиняные оскребки своего статуя, которого мать сшибла. Я говорю: "Клавдия Родионовна, бросьте свои трелюзии - утешьте мамашу-то, выйдите, пожалуйста". А она мне это же мое последнее слово и отвечает: "Выйдите, пожалуйста!" Я говорю: "Жестокое в вас сердце какое! Чужих вам жаль, а мать ничего не стоит утешить, и вы не можете. Ведь это же можно сделать и без всякой без веры", - Разумеется, - поддержала Аичка. - Ну, конечно! Господи, - ведь не во все же веришь, о чем утверждают духовные, но не препятствуешь им, чтобы другие им верили. Но только что я ей эту назидацию провела, она мне повелевает: "Выйдите!" "А за что?" "За то, говорит, что вы - воплощенная ложь и учите меня лгать и притворяться. Я не могу вас выносить: вы мне гадкое говорите". Я вернулась и как только начала объяснять миною все, что было, то и не заметила, что он уже читать перестал и подошел к жардинверке, сломал с одного цветка веточку и этой веточкой стал водой брызгать. И сам всех благодарит и поздравляет, а ничего не поет. Все у него как-то особенно выдающееся. "Благодарю вас, - говорит, - что вы со мной помолились. Но где же ваши прочие семейные?" Вот и опять лгать надо о Николае Ивановиче, и солгали, сказали, что его к графу в комиссию потребовали. "А дочь ваша, где она?" Ну, тут уже Маргарита Михайловна не выдержала и молча заплакала. Он понял, и ее, как ангел, обласкал, и говорит: "Не огорчайтесь, не огорчайтесь! В молодости много необдуманного случается, но потом увидят свою пользу и оставят". Старуха говорит: "Дай бог! Дай бог!" А он успокаивает ее: "Молитесь, верьте и надейтесь, и она будет такая ж, как все". А та опять: "Дай бог". "И даст бог! По вере вашей и будет вам. А теперь, если сна не хочет к нам выйти, то не могу ли я к ней взойти?" Маргарита Михайловна, услыхав это, от благодарности ему даже в ноги упала, а он ее поднимает и говорит: "Что вы, что вы!.. Поклоняться одному богу прилично, а я человек". А я и Ефросинья Михайловна тою минутою бросились обе в Клавдинькину комнату и говорим: "Скорее, скорее!.. ты не хотела к нему выйти, так он теперь сам к тебе желает прийти". "Ну так что же такое?" - отвечает спокойно. "Он тебя спрашивает, согласна ли ты его принять?" Клавдинька отвечает: "Это дом мамашин; в ее доме всякий может идти, куда ей угодно". Я бегу и говорю: "Пожалуйте". А он мне ласково на ответ улыбнулся, а Маргарите Михайловне говорит: "Я вам говорю, не сокрушайтесь; я чудес не творю, но если чудо нужно, то всегда чудеса были, и есть, и будут. Проводите меня к ней и на минуту нас оставьте, мы с ней должны говорить в одном вездеприсутствии божием". "Конечно, боже мой! разве мы этого не понимаем! Только помоги, господи!" - Ну, я бы не вытерпела, - сказала Аичка, - я бы подслушала. - А ты погоди, не забегай.