XIII

     Все дыхание я в себе затаила.
     Маргарита Михайловна постояла в полутемноте и ближе к ней подходит...
     Тогда госпожа Клавдинька вздрогнула и глину свою уронила.
     "Мамочка! - говорит, - вы не спите! как вы меня испугали!" -
     Маргарита удерживает себя и отвечает:
     "Отчего же это тебе мать страшна сделалась?"
     "Зачем вы, мама, так говорите: вы мне вовсе не страшны! Я вам рада,  но
я занялась и ничего не слыхала... Садитесь у меня, милая мама!"
     А та вдруг обеими руками, ладонями, ее голову обхватила и всхлипнула:
     "Ах, Клавдичка моя! дитя ты мое, дочка моя, сокровище!"
     "Что вы, что вы, мама!.. Успокойтесь".
     А старуха ее голову крепко зацеловала, зацеловала и  вдруг  сама  ей  в
ноги сползла на колени и завопила:
     "Прости меня, ангел мой, прости, моя кроткая! я тебя обидела!"
     Вот, думаю, так оборот!  Она  же  к  ней  пришла  и  не  строгостью  ее
пристрастить, а еще сама же у нее прощения просит.
     Клавдинька ее сейчас подняла, в кресло посадила, а сама  перед  нею  на
колени стала и руки целует.
     "Я, - говорит, - милая мама, ничего и не помню, что вы  мне,  осердясь,
сказали. Вы меня всегда любили, я весь век мой была у вас счастливая, вы мне
учиться позволили..."
     "Да, да, друг мой, дура я была, я тебе учиться позволила, и вот что  из
этого ученья вышло-то!"
     "Ничего, мамочка, дурного не вышло".
     "Как же "ничего"?.. Что теперь о нас люди скажут?"
     "Что, мама?.. Впрочем, пусть что  хотят  говорят...  Люди,  мама,  ведь
редко умное говорят, а гораздо чаще глупое".
     "То-то "все глупое". Нет, уж если это случилось, то я  согласна,  чтобы
скорее твой грех скрыть: выходи за него замуж, я согласна".
     Клавдия изумилась.
     "Мама! милая! вы ли это говорите?.."
     "Разумеется, я говорю; мне твое счастье дорого, только не уходи от меня
из дома, - тоска мне без тебя будет".
     "Да никогда мы не уйдем от вас..."
     "Не уйдешь?" Он тебя от меня не уведет?"
     "Да ни за что, мама!"
     Старуха так и заклохотала:
     "Вот, вот! вот, - говорит, - опять  ты  всегда  такая  добрая...  А  он
добрый ли?"
     "Он гораздо меня добрее, мама!"
     "Почему же так?"
     "Он смерти не боится".
     "Ну... для чего же так... Пусть живет",
     "Вам жаль его?"
     А та заморгала и сквозь слезы говорит:
     "Да!"
     И опять обнялись, и обе заплакали.
     Веришь, что даже мне, и то стало трогательно!
     Аичка поддержала:
     - Да и очень просто - растрогают!
     - А Клавдинька-то и пошла тут матери не спеша и спокойно  рассказывать:
какой у него брат был добрейшей души, и этот тоже - ко всем идет, ни  с  кем
не ссорится, ничего для себя не ищет и всем все прощает, и никого не боится,
и ничего ему и не надобно.
     "Кроме тебя?"
     А она законфузилась и отвечает:
     "Мама!.. я его так уважаю... он меня научил жить... научил  чувствовать
все, что людям больно... научил любить людей и их отца... и...  и  вот  я...
вот я... счастлива навеки!"
     "Ну, и пусть уж так... пусть. А только все-таки... зачем... ты так себя
допустила?"
     "До чего, мама?"
     "Да уж не будем лучше говорить. Пусть только будет ваша свадьба  скорей
- я тогда опять успокоюсь... Я ведь тебе все простить готова... Это  меня  с
тобою  только...  люди  расстраивают,  сестра...  да   эта   мать-переносица
Мартыниха".
     "Бог с ней, мама: не сердитесь на нее - она несчастная".
     "Нет,  она  мерзкая  выдумщица...  по  всем  домам  бегает  и   новости
затевает... я ее выгоню..."
     "Что вы, что вы, мама! Как можно кого-нибудь выгонять! Она бесприютная.
Вы лучше дайте ей дело какое-нибудь, чтобы она занятие имела, и не слушайте,
что она о ком-нибудь пересуживает. Она  ведь  не  понимает,  какое  она  зло
делает".
     "Нет, понимает; они приступили ко мне с сестрой, что ты странная, и так
мне надоели, что и мне ты стала казаться странною. Что  же  делать,  если  я
такая слабая... Я поверила и послала ее приглашать, и от этой общей ажидации
сама еще хуже расстроилась".
     "Все пройдет, мама".
     "Ах, нет, мой друг... уж это, что с  тобою  сделалось,  так  это...  не
пройдет".
     Клавдинька на нее недоуменно смотрит.
     "Я вас, - говорит, - не понимаю".
     "Да я и не стану говорить, если тебе это неприятно, но я и о том думаю:
как же это он провидец, а его обманом в чужую карету - обмануть можно?"
     "Ах, не станем, мама, спорить об этом!"
     "Я ему  хотела  пятьсот  рублей  послать,  а  теперь  пошлю  завтра  за
неприятность - тысячу".
     "Посылайте больше, мама, - мне жаль его".
     "Чего же его-то жаль?"
     "Как же, мама... какое значение на себя взять: какая роль!.. Люди видят
его и теряют смысл... бегут и давят друг друга, как звери, и просят: денег..
денег!! Не ужасно ли это?"
     "Ну, это мне все равно... только нехорошо, что теперь сплетни пойдут; а
я не люблю, кто о тебе дурно говорит. И зато вот я деверя  Николая  Иваныча,
какой он ни есть, и кутила и бабеляр, а я его уважаю, потому что  он  сам  с
тобою в глаза спорится, а за глаза о тебе никому ничего позволить не  хочет.
"Сейчас, говорит, прибью за нее!"
     "Дядя добряк, мне жаль его, - он во тьме!"
     "И для чего это все необыкновенное затеяли! У нас все было весь век  по
обыкновенному: свой, бывало, придет и попоет, и закусит, и в карты поиграет,
и на все скажет: "господь простит".
     "Простое, мама, во всех случаях всегда самое лучшее".
     "Да, он тебя и крестил, он пусть и перевенчает. А Мартыниха пусть к нам
и не приходит, чтобы никаких выдающихся затей от нее больше не было".
     Вот что было выходило мне за мои хлопоты, но  дело  решилось  иначе,  и
совсем неожиданно.
     - Кто же его решил? - спросила Аичка.
     - Кошка, да я немножко, - продолжала Марья Мартыновна.
     Но  Клавдинька,  к  чести  ее  приписать,  и  в  конце  опять  за  меня
заступилась, стала просить, чтобы меня какою-нибудь выдающеюся  прислугою  в
доме оставили.
     Старуха ей отвечает:
     "Изволь, и хотя мне это неприятно, но для тебя я ее оставлю".
     Но во мне уж сердце закипело.
     "Нет  уж,  -  думаю  я,  -  голубушки,  я  и   без   вас   проживу:   я
птичка-невеличка, но горда, как самый горделивый зверь, и у меня  кроме  вас
по городу много  знакомства  есть,  -  я  в  услужение  лакейкой  никуда  не
пойду..." И честное тебе слово даю, что я в ту же минуту  хотела  потихоньку
от них, не прощаясь, со двора сойти,  потому  что  я,  ей-богу,  как  зверь,
горда; но вообрази же ты себе, что это  не  вышло.  Ко  всему  этому  случаю
подпал еще другой, который и задержал. Пока я стояла на стуле  и,  на  столе
взгромоздившись, слушала их советы, жирный  кот  разыгрался,  подхватил  мои
войлочные туфли, которые я на полу оставила, и начал, мерзавец,  швырять  их
лапой по всему полу.
     От этакого пустяка меня просто ужас обхватил: заденет, думаю, мерзавец,
туфлею за какое-нибудь легкое стуло или табуретку и загремит,  и  они  тогда
сейчас сюда взойдут, и какова я им покажусь на своей каланче? куда мне тогда
и глаза девать и что выдумать и  сказать:  зачем  я  это  в  здешнем  месте,
вскочивши на стол, случилась?
     Снялась я с великим страхом, чтоб не упасть, и  стала  кругом  на  полу
ползать - туфли свои искать. Ползла, ползла, весь пол выползла, а туфлей  не
нашла. А между тем страх боюсь, что теперь мать с дочерью совсем поладили  и
сейчас выйдут и увидят, что меня нет на том диване, где я спала. И как тогда
мне при них да через Николая  Иваныча  комнаты  идти?  Что  подумать  могут?
Бросилась я без туфлей  бежать  и  вернулась  на  свое  место  благополучно.
Николай Иваныч без воротничков спит, и не храпит, и не  ворочается;  а  я  в
одних чулках легла на диван и только что притворилась, что будто  сплю,  как
Маргарита с дочерью и взаправду входят.