XVI
Собеседницы умолкли, - Марья Мартыновна, вероятно, наслаждалась удовольствием, что довела до конца сказание, в котором ее главный враг, Клавдинька, была опозорена; а Аичка не отзывалась - может быть, потому, что опять куда-то перенеслась и о чем-то думала. Это и подтвердилось. После довольно продолжительной паузы она вздохнула и сказала: - Как мне это все-таки, однако, удивительно! - Что такое? - Представьте, что я у себя точно такого же дурака знаю. - Мужчину? - Да, и очень интересный, а вот и в нем сидит точно такая же глупость. - Что же, как он в своем поле уродует? - То же самое, как и эта: ничего ему не нужно - ни вкусно есть, ни носить красивое платье, и ничто на свете. - И любовь женская не нужна? - Представьте - тоже не нужна! - Этого никогда быть не может! Это при каком хочешь положении из моды не выходит! - Нет, то-то и есть, что выходит! - Ни за что не поверю! - Да как же вы не верите, когда я вас уверяю! - А я, моя дорогая, не верю. Мужчину женской фигурой всегда соблазнить можно. - А я вам, моя дешевая, говорю, что и не соблазните. Марья Мартыновна как будто поперхнулась, но оправилась и договорила: - Разумеется, мое время прошло. - Хоть бы ваше и время не прошло и хоть бы в вас иголки не было, а ничего не убедите... - Отчего же это? - Оттого, что у них все нечеловеческое - они красоту совсем не обожают, а ищут все себе чего-то по мысли, и петому если из них кого полюбить, то с ними выйдет только одно неудовольствие. - А он тебе очень нравится? - Почему вы знаете? - Неужли же не видно! Ты тем все и портишь, что свои чувства ему оказала. - Ничего я не порчу, а я ему просто противна. - Как нищему гривна? - Нет, совсем противна. - Как же этакая молодая, богатая - и противна? Что же это за дурак выдающийся! - Не дурак, а вот в этом же самом роде, как ваша Клавдинька: все тоже смотрит в евангелие и все чтоб ему жить просто да чтоб работать и о гольтепе думать, - и в этом все, его пустое удовольствие. - И будто уж нельзя его всем твоим капиталом привлечь? - Ах, да на что ему капитал, когда ему больше того, что есть, ничего не надобно! Ему вкусный кусок положите, а он отвечает: "Не надо, я уже насытился"; за здоровье попросите выпить, а он отвечает: "Зачем же пить? - я не жажду"! - Ну, что это взаправду за уродство! - Да, я так жить ни за что не хочу. - Разумеется; пусть он себе берет такую и жену, к их фасону подходящую. Но Раичка, услыхав это, вскрикнула: - Что-о-о! - И сейчас же резко добавила, что она этого никогда не позволит. - Лучше на столе под полотном его увижу, чем с другою! - Что же, и это можно, - успокоила ее мирным тоном Мартыниха. Раичка понизила голос: - То есть что же... разве вы это можете? - Под полотно положить? - Да... но ведь за это отвечать можно. - Стоит только ему рубашку выстирать да на ночь дать одеть... вот и все. - Ишь какая вы вредная! - Да ведь я это для тебя же! - сконфуженно остановила ее Мартыниха. - Нет, а как вы смели для меня это подумать! Рубашку вымыть! - Ну, оставь, пожалуйста: видишь, чай, что я пошутила! - Пошутила!.. Нет, вы думали, что уж влюбленную дуру нашли, и я вам дам такое поручение, что в ваших руках буду! Я не дура! - Да кто ж тебе говорит, моя дорогая, что ты дура! - То-то и есть, моя дешевая! - Фу ты господи! - Да, да, да. - Так как же ты жить хочешь? - Чтобы он был мой муж и жил, как я хочу, и больше ничего. - Так ты бы ему лучше прямо так и изъяснила, что: "люблю и женись!" - И вот, представьте же себе, что я уже до этой низости дошла, что и изъяснилась. - И что же он - возвеличился? - Нимало, а только пожал мне руку и говорит: "Раиса Игнатьевна, вы на этот счет ошибаетесь!" Меня даже в истерику и в слезы бросило, и я говорю: "Нет, я вас люблю и весь капитал вам отдам". А он... Аичка вдруг всхлипнула и заплакала. - Полно, полно, приятненькая, убиваться! - попросила ее Марья Мартыновна. - Не гладьте меня, я не люблю! - скапризничала Аичка. - Ну, хорошо, хорошо, я не буду. Что же он тебе сказал? - Не верит, дурак. Послышались опять слезы. - Ну, значит, он или бесчувственный, или беспонятный, - решила Марья Мартыновна. - Нет, он не бесчувственный и даже очень понятный; а он говорят: "Вы в ваших чувствах ошибаетесь - это вы мою презренную плоть любите и хотите со мною своих свиней попасти, а самого меня вы не любите и не можете меня полюбить, потому что мы с вами несогласных мыслей и на разных хозяев работаем; а я хочу работать своему хозяину, а свиней с вами пасти не желаю". - Что же это такое?.. И к чему это?.. Каких свиней пасти и на каких разных хозяев работать? - протянула недоуменно Марья Мартыновна. - А вот в том и дело, что если не понимаете, то и не спорьте! - дрожащим от гнева голосом откликнулась Аичка и через минуту еще сердитее добавила: - По-ихнему, любовью утешаться - это значит "свиней пасти". - Тьфу! Мартыновна громко плюнула и вскрикнула: - Свиньи! Ей-богу, они сами свиньи! - Да, - отвечала Аичка, - и он еще хуже говорил... Он ответит... - За что, приятная, за что? Что он еще... чем тебя оскорбил? - Он меня ужасно оскорбил... он сказал, что я не христианка, что со мною христианину жить нельзя и нельзя детей в христианстве воспитывать... - Ах, за это ответит! - Да, я ему это и сказала: "Я говею и сообщаюсь, а вы никогда... Кто, из нас - христианин?" - Он ответит. - А я своего характера не переломлю! - И не ломай! Что их еще: баловать! - Я ему сказала, что я ожесточусь, и лучше кому захочу, тому все богатство и отдам, но только я по-своему отдам, а не по-ихнему. - Вот я теперь тебя и поняла... зачем ты сюда приехала! Конечно, тебя тут на руках носить будут! - Очень мне нужно их ношенье! Но только вы ничего и не поняли! - Нет, ты теперь проговорилась. - Ни капли я не проговорилась. Я просто буду пробовать: верно ли это, что здесь можно умолить, чтоб в нем сердце затомилось и все стало - как я хочу. Но Марья Мартыновна на этом Аичку перебила. - Ангел мой! - воскликнула она живо, - здесь умолить можно все; здешнее место - все равно что гора Фавор, но только должно тебе знать, что бог ведь - на зло молящему не помогает! Аичка совсем рассердилась. - Что вы за глупости говорите! - вскричала она, - какое же здесь "на зло молящее", когда я хочу его от бессемейного одиночества в закон брака привесть и потом так сделать, чтобы он любил непременно все то, что все люди любят. - Да, то есть чтобы он не косоротился бы к простоте, а искал бы себе прямо не одно душеполезное, но и телополезное? - Вот и только! - Да, если только в этом, то это, конечно, благословенный закон супружества, и в таком случае бог тебе наверно поможет! - Да, а вы, пожалуйста, теперь уж дальше замолчите, потому что скоро будет рассвет, и я очень расстроилась и буду бледная. Шехерезада умолила. Соседки больше ничего не говорили и, может быть, уснули; последовав их благоразумному примеру, заснул перед утром немножко и я, - но потом вскоре снова проснулся, оставил на столе деньги за свою "ажидацию" и уехал из Рима, не видав самого папы... А поездка эта все-таки принесла мне пользу: мне стало веселее. Я как будто побогател впечатлениями, - и теперь, когда мне случается возвращаться ночью по купеческим улицам и видеть теплящиеся в их домах разноцветные лампады, я уже не воображаю себе там одних бесстыжих притворщиц или робких и безнадежных плакс "темного царства", а мне сдается, будто там уже дышит бодрый дух Клавдиньки, дающий ресурс к жизни во всяком положении, в котором высшей воле угодно усовершать в борьбе со тьмою все рожденное от света.