XIII
Услышав о таком жесточайшем страдании сына, вдова Ефросина только молча бросила взгляд, полный укора, Мелите и, позабыв свои годы, побежала домой, где терзался Пруденций; а Марема меж тем рассказала Мелите подробнее, как все это случилось. Она повторила ей все то, что уже знаем, и потом прибавила тихо: - Напрасно скрывать, что он все это терпит от томленья жестокого чувства, которым весь к тебе полон. Ты, как природа, властвуешь над всем его существом... Шесть человек нас с Агавом, который подоспел к нам, были не в состоянии сладить с демоном, который напряг мышцы юноши и вспенил в нем кровь до того, что все уста его облилися розовой пеной; но едва я закрыла его помутившиеся глаза твоим покрывалом, которое весла на плечах, чтобы вымыть его у источника, Пруденций вдруг стих и зашептал: "Мелита!.. близко Мелита!.. боги!.. пусть я умру прежде, чем она удалится!.." - И, прости меня, госпожа, - заключила Марема, - он так страдал, что я не могла взять у него твое покрывало... Пусть ему будет немножечко легче... Он обмотал в него свои руки и прижал его к сердцу, и мало-помалу в нем судороги стихли... он, может быть, даже... уснет или... - Что? - Перейдет без новых страданий в царство теней. Мелита поднялась с места и сказала: - Пойдем туда вместе! - Как!.. ты хочешь идти туда... в дом Ефросины, где лежит несчастный Пруденций, с головою, горящей в огне и обложенной мокрою глиной? - Ну да, конечно! - Зачем же пойдешь ты туда? - Зачем?.. Там страдает человек, и я хочу идти туда. - Конечно, не с тем, чтобы усилить его страдание?.. Ты не отнимешь у него свое покрывало? Ты не гневаешься на меня, что я там оставила эту ткань? Мелита отвечала, что она нимало не сердится на Марему, а напротив, даже рада, что та оставила покрывало, сделавшее какое-то удовольствие капризу больного Пруденция, и добавила, что ей все равно, что об ней станут говорить или думать в селении, - что все это не стоит одной минуты человеческого страдания, если ему есть средство помочь. - О госпожа моя! - радостно вскричала Марема. - Идем же скорее, скорее спешим в этот дом плача! Ты властна в целой природе милого юноши, и одного звука твоего голоса, одного твоего приближения будет довольно, чтобы воззвать Пруденция к жизни, если только мы успеем вбежать под кров Ефросины ранее, чем совсем остановится движение сердца в груди ее сына. - Поспешим! - Поспешим! поспешим! И они обе схватились за руки и обе ровно и шибко побежали, - одна ясная, как день, другая темная, как южная ночь... Их волосы веялись в воздухе, и за ними тихо расстилалось дыхание жизни. - О, ты спасешь его!.. ты спасешь! - шептала, сжимая на бегу руку Мелиты, Марема... - Может быть... - отвечала ей с тихим пожатьем Мелита. И что же случилось? Прежде чем быстрые ноги Мелиты и Маремы достигли жилища вдовы Ефросины, - ужасный припадок оставил Пруденция: он спокойно вздохнул, сел среди пола, на котором лежал, улыбнулся счастливой улыбкой и, протянув вперед руки, воскликнул: - Боги! хвала вам во веки... Сердце Мелиты исполнилось жалости... Мелита встала... Мелита спешит, чтобы капнуть росинкой участья на мое сгоревшее сердце... Вот она, вот! Откройте скорее завесу! И как голос Пруденция звучал уверенностью и силой, то желанье его тотчас же исполнили, а когда завеса была распахнута, тогда все увидали перед нею раскрасневшуюся от быстрой ходьбы прекрасную Мелиту, а за нею не менее красивую в своем роде Марему. - Вместо одной облегчительницы - к тебе спешат две, - прошептали сторонние женщины, стоявшие возле Пруденция. Он же теперь похож был больше всего на ребенка, у которого только что унялись жестокие муки, от воспоминания о которых ему в одно время и сладко и больно. Пруденций сидел и смотрел в лица пришедших и повторял, как дитя, улыбаясь: - Вот и она... Мелита... Марема!