1
Тихон Сафоныч, по его собственному выражению, в эти дни "кроил с бабами шубу из овечьего хвостика". Он так и заявил утром жене, кото- рая, шуруя в печке кочергой, осведомилась, куда же в такую рань отп- равляется ее "заботушка": "Иду кроить шубенку из овечьего хвоста". Же- на поставила кочергу, повернула к нему румяное от жара лицо и сказала не то с похвалой, не то с укоризной: - Ох и- тороват ты у меня, муженек! Научи-ка и свою женку так кроить. - Пойдем, так научишься. - Пошла бы, да пироги пригорят в печи. Тихон Сафоныч усмехнулся: о каких пирогах может идти речь, когда и хлеба не досыта? Ели с оглядкой, экономя пайковый рыбкооповский хле- бушек, тяжелый, словно камень, с добавкой отрубей, мякины и еще бог знает чего... Панькин обмотал шею шарфом домашней вязки, нахлобучил шапку и взялся за скобу. Постоял, - не очень хотелось выходить на каленый мо- роз из теплой избы. Жена опять за свои шуточки: - Чтой-то в последнее время ты стал ниже ростом. Стоптался? - А кто его знает. Дело к старости. - Ну, ты еще не старый. Бабы заглядываются, те, которых прилас- кать по военной поре некому. Только я тебя никому не отдам. - Не время сейчас заглядываться. Ну, я пошел. Стужей сразу обожгло лицо. На улице было пусто. У магазина стекла в инее от подоконника до верху. Покупателей там, видимо, не много, да и торговать, по правде сказать, нечем. Война смела все товары с полок, и теперь они блистали чистотой. Уборщица аккуратно вытирала их каждый день, и наводить чистоту ей не мешали никакие предметы. Навстречу Тихону Сафонычу топал какой-то странный прохожий, обмо- танный с ног до головы в разные одежды. Лица не видно, только щелки для глаз. Поверх шапчонки наверчена бабья драная шаль, концы ее завя- заны на спине узлом. Старый тулуп своими полами подметает снег. От ва- ленок видны лишь латки на пятках да обшитые желтой кожей передки. Ког- да этот "странник" поравнялся с председателем, Панькин увидел его гла- за - прозрачно-голубые, холодные, словно замерзшие на такой стуже. Прохожий снял огромную рукавицу, высвободил из шали нос и, захватив его корявыми пальцами, высморкался. По этому характерному жесту и уз- нал Панькин Иеронима Марковича Пастухова. - Здравствуй, Тихон, - дребезжащим баском сказал дед. - Куды тя понесло в таку стужу? Сидел бы в конторе - все теплее. - Дела зовут, - ответил Панькин. - Иду в сетевязальную. Как ваше здоровье, Иероним Маркович? - А ничего пока. Помирать повременил - жена не велела. Земля, го- ворит, примерзла. Будут копать могилу - всего приругают. Да и сам я еще желаю до победы дотянуть. - Надо дотянуть. А уж после победы собираться на погост совсем не захочется! - ответил Панькин. - Все рюжами занимаешься? - Рюжами. На обручи сажаю. - Так. Нет ли в чем нужды? - Ни в чем не нуждаюсь. Не голоден и, как видишь, обут, одет. Спасибо. Ну, пойду - мороз гонит. И дед шариком покатился по тропке к своей избе. Панькин с теплой улыбкой глядел ему вслед. Есть же такие люди, при виде которых челове- ку делается как бы легче, настроение у него поднимается! Тихон Сафоныч вспомнил старое правило: "Живи так, чтобы другим было легче от того, что ты есть на белом свете". Отзывчивость и готов- ность прийти на помощь особенно нужны теперь, когда все идут и идут похоронки и то в одной, то в другой избе плач да причитания перед ико- нами... Сиротеют некогда многолюдные поморские избы, стоят зимними но- чами с сугробами снега на крышах, словно вдовы глядят на мир из-под снеговых нависей, как из-под траурных, низко повязанных платков. И все эти избы его. Висят они немалым грузом на мужицких, уже не- молодых плечах председателя, и надо тащить этот груз через всю войну, до самой победы. Так думал Панькин, идя пустынной улицей села и поглядывая на при- тихшие избы, которые от него будто чего-то ждали... Как облегчить жизнь людям, если промыслы стали малодобычливы из-за нехватки снастей да флота? Если заработки на путине невелики, да и продуктами рыбкооп иной раз отоваривает рулоны1 с перебоями? И вот так просто, по-человечески, внимателен ли Панькин к людям, всегда ли находит слово им в поддержку и похвалу? 1 Так называли в обиходе рыбаки свернутые обычно в трубочку про- довольственные талоны, которыми пользовались в военные годы. Их полу- чали от рыбозавода, Районы промыслов ограничены, да и со снастями очень уж туго. За- пасы, сделанные на черный день в колхозе, кончились - очень долгим оказался этот черный день... Вот и приходится изворачиваться: перетря- хивать на складах старые снасти да невода, сети да канаты, которые еще не истлели окончательно, и делать из них "новые" материалы для промыс- ла. Моторно-рыболовная станция не могла ничего другого придумать, как рекомендовать вместо сетных ловушек деревянные - загородки и перего- родки в воде из досок, ивовых прутьев и прочего. Старые веревки сове- товали использовать "до полного износа". В письме МРС было сказано: "Изготовить к весенне-летней путине мелких деревянных ловушек не менее пятнадцати штук, стенок - до восьми - десяти штук. А из утильных сетей - сто килограммов канатов". Сто килограммов канатов из старой сетки - и никаких гвоздей! Вы- полнением такого распоряжения и занимались теперь колхозницы, то есть "шили шубу из овечьего хвоста". Войдя в маленькие сенцы сетевязальной мастерской, Панькин прежде всего услышал пение. Дверь была тонкая, а голос звонкий, певучий, с грудным тембром. Была в нем тоска жгучая и безысходная: Ягодиночка убит, Убит и не воротится. На свиданьице со мной Теперь не поторопится. Стало тихо. Панькин стоял за дверью, ждал, когда выльется сердеч- ная женская тоска в новой частушке. И вылилась: Передай привет залетке, Птица перелетная. Полевая сто вторая Рота пулеметная. Пели двое. Густой, грудного тембра голос принадлежал Фекле, а по- тоньше, альтовый - Соне Хват. Панькин потянул на себя скрипучую дверь: - Здравствуйте, бабоньки! Труд на пользу! - Здравствуй, Тихон Сафоныч! - Пришел - будто солнышко взошло! - Чем порадуешь? Панькин окинул взглядом помещение. Посредине топится печка-вре- мянка, от нее струилось тепло. Пахло дымком, словно летом на сенокосе в избушке. "Надо дымоход проверить да почистить, - отметил про себя Панькин. - Дымит печка". Вокруг, на табуретках и скамьях, сидело с де- сяток женщин и девчат. Перед ними на полу - вороха старых сетей и ка- натов. Раздергивая канаты, мастерицы выбирают пряди покрепче, свивают их в клубки, а другие из таких же прядей на самодельных деревянных станках скручивают веревки. Разбирают женщины и ветхие, давно списан- ные, но в свое время не выброшенные сети, выискивают дель с ячеями покрепче, ухитряются связывать куски в одно большое полотно иглами. Работа вроде бы никчемная, материал прелый, гнилой - выбросить давно пора, но по нужде еще годный. Тихон Сафоныч вспомнил, как в мирные дни ругал кладовщика за беспорядок: "На что тебе эта рвань? Ведь давно списана, выбрось!" Кладовщик отвечал: "Жаль бросать. Может, сгодится еще". "Ну ты и Плюшкин!" - сказал председатель. "Плюшкин не Плюшкин, а пусть лежит. Не мешает", - опять за свое кладовщик. Словно чувствовал, что пойдет старье в дело... Пыль в мастерской - столбом, в воздухе плавают хлопья. Свет сла- боват, хотя на стене висят три десятилинейные лампы. С улицы только синева сочится в окошко, а на дворе часов десять. - Ну чем же вас порадовать? - Панькин сел на чурбак, протянул ру- ки к печке. - По последним сведениям, принятым Густей, наши войска крепко бьют под Сталинградом окруженных немцев. Освободили Котельнико- во, наступают на Ростов. Вот самая свежая новость. Радостная? - Радостная! - согласились женщины. - А еще? - А еще сегодня в семь вечера будет собрание. Приходите и соседям накажите, чтобы явились. - О чем собрание? - Придете - узнаете. - Ладно, придем. Фекла сбросила с колен растрепанный старый канат - как видно, та- кая работа ей наскучила. Встала, с хрустом потянулась, подкинула в печку поленьев и, сев на корточки перед топкой, сказала: - Скучная работа, председатель! Спел бы хоть, что ли? Повеселил нас! На голове у Феклы белый ситцевый платок - от пыли, на плечах - вязаная кофта. Метнула на Панькина из-под платка живой, озорной взгляд: - Так споешь? - Эх, бабоньки, спел бы, да на морозе голос потерял! - махнул ру- кой Панькин. - Почему же вы говорите, что работа плохая? - он подобрал с пола конец каната, стал развивать его на волокна. - Во, во! - одобрили женщины. - Хорошо у тебя получается. Фекла молча села на свое место и принялась наматывать на клубок толстую льняную нить. Вспомнила Бориса, загрустила. Подумала, что пос- ле работы надо бы зайти к его матери, принести керосину - обещала. Соня Хват опустила руки на колени, замерла, неподвижно глядя пе- ред собой. "Убит, убит, батя..." - всхлипнула и закрыла лицо руками. Женщины принялись ее успокаивать. Она справилась с собой и, утерев слезы, опять взялась за дело. - Да, бабоньки, у каждого свое горе, - вздохнула Фекла. - Горе, что море, и берегов не видно... Панькин побыл здесь, молча посочувствовал женщинам, пообещал до- бавить ламп для освещения мастерской и попрощался. Вслед ему тихонько потянулась песня: На речке, на речке, На том бережочке Мыла Марусенька Белые ноги. Плыли к Марусеньке Серые гуси, Плыли к Марусеньке Серые гуси... Странно было слышать эту ласковую песню в низкой мрачной избе, заваленной старыми пыльными снастями, в притихшем от безлюдья селе, затерянном в зимней тундре, остуженном калеными предновогодними моро- зами.