20
Упорство пленницы было Екатерине непонятно и выводило ее из себя. - Как! - рассуждала она. - Сломлена Турция. Пугачев пойман, сознался и всенародно казнен... а эта хворая, еле дышащая женщина, эта искательница приключений... ни в чем не сознается и грозит мне, из глухого подземелья, из норы? Потемкин, узнав от Христенека подробности ареста княжны, мрачно дулся и молчал. Екатерина относила это в припадку его обычной хандры. Вскоре и другие из ближних императрицы узнали, каким образом Орлов заманил и предал указанное ему лицо, и сообщили об этом государыне через ее камер-юнгферу Перекусихину. Екатерина сперва не поверила этим слухам и даже резко выговорила это своей камеристке. Секретный рапорт прямого, неподкупного Голицына о положении и признании арестантки вполне подтвердил сообщение придворных. Женское сердце Екатерины возмутилось. - Не Радзивилл! - сказала она при этом. - Тому грозила конфискация громадных имений, а он не выдал преданной женщины! "Предатель по природе! - шевельнулось в уме Екатерины при мыслях об услуге Орлова. - На все готов и не стесняется ничем... не задумается, если будет в его видах, и на другое!" Вспомнились Екатерине при этом давние строки: "Матушка царица, прости, не думали, не гадали..." - Недаром его зовут палачом! - презрительно прошептала Екатерина. - Пересолил, скажет, из усердия... Впрочем, приедет - надо поправить дело... Эта потерянная - без роду и племени - игрушка в руках злонамеренных, у него она будет бессильна... А ей, продававшей в Праге пиво, чем не пара русский сановник и граф? Сельские тихие виды Царицына и Коломенского стали тяготить Екатерину. Леса, пруды, ласточки и мотыльки не давали ей прежнего покоя и отрадных снов. Императрица неожиданно и запросто поехала в Москву. Там, в Китай-городе, она посетила архив коллегии иностранных дел, куда перед тем, по ее приказанию, были присланы на просмотр некоторые важные бумаги. Начальником архива в то время состоял знаменитый автор "Опыта новой истории России" и "Описания Сибирского царства", бывший издатель академических "Ежемесячных сочинений", путешественник и русский историограф, академик Миллер. Ему тогда было за семьдесят лет. Императрица, сама усердно занимаясь историей, знала его и не раз с ним беседовала о его работах и истории вообще. Она его застала на квартире, при архиве, над грудой старинных московских свитков. Миллер был большой любитель цветов и птиц. Невысокие, светлые комнаты его казенной квартиры были увешаны клетками дроздов, снегирей и прочей пернатой братии, оглушившей Екатерину разнообразными свистами и чиликаньями. Стеклянная дверь из кабинета хозяина вела в особую, уставленную кустами в кадках светелку, где, при раскрытых окнах, завешанных сетью, часть птиц летала на свободе. Запах роз и гелиотропов наполнял чистые укромные горенки. Вощеные полы блестели, как зеркало. Миллер работал у стола, перед стеклянною дверью в птичник. Государыня вошла незаметно, остановив засуетившуюся прислугу. - Я к вам, Герард Федорович, с просьбой, - сказала, войдя, Екатерина. Миллер вскочил, извиняясь за домашний наряд. - Приказывайте, ваше величество, - произнес он, застегиваясь и отыскивая глазами куда-то, как ему казалось, упавшие очки. Императрица села, попросила сесть и его. Разговорились. - Правда ли, - начала она, после нескольких любезностей и расспросов о здоровье хозяина и его семьи, - правда ли... говорят, вы имеете данные и вполне убеждены, что на московском престоле царствовал не самозванец Гришка Отрепьев, а настоящий царевич Димитрий? Вы говорили о том... английскому путешественнику Коксу. Добродушный, с виду несколько рассеянный и постоянно углубленный в свои изыскания, Миллер был крайне озадачен этим вопросом государыни. "Откуда она это узнала? - мыслил он. - Ужели проговорился Кокс?" - Объяснимся, я облегчу нашу беседу, - продолжала Екатерина. - Вы обладаете изумительною памятью, притом вы так прозорливы в чтении и сличении летописей; скажите откровенно и смело ваше мнение... Мы одни - вас никто не слышит... Правда ли, что доводы к обвинению самозванца вообще слабы, даже будто бы ничтожны? Миллер задумался. Его взъерошенные на висках седые волосы странно торчали. Добрые, умные губы, перед приездом государыни сосавшие полупогасший янтарный чубук, бессознательно шевелились. - Правда, - несмело ответил он, - но это, простите, мое личное мнение, не более... - Если так, то почему же не огласить вам столь важного суждения? - Извините, ваше величество, - проговорил Миллер, растерянно оглядываясь и подбирая на себя упорно сползавшие складки камзола, - я прочел розыск Василия Шуйского в Угличе. Он производил следствие по поручению Годунова и имел расчет угодить Борису, привезя ему показания лишь тех, кто утверждал сказки об убиении истинного царевича; другие, неприятные для Годунова, следы он, очевидно, скрыл. - Какие? - спросила Екатерина. - Что погиб другой, а мнимоубитый скрылся. Вспомните, ведь этот следователь, Шуйский, потом сам же всенародно признал царевичем возвратившегося Димитрия. - Довод остроумный, - сказала Екатерина, - недаром генерал Потемкин, большой любитель истории, советует все это напечатать, если вы в том убеждены. - Помните, ваше величество, - проговорил Миллер, - воля монархини - важный указатель; но есть другая, более высшая власть - Россия... Я лютеранин, а тело признанного Димитрия покоится в Кремлевском соборе... Что сталось бы с моими изысканиями, что сталось бы и со мной среди вашего народа, если бы я дерзнул доказывать, что на московском престоле был не Гришка Отрепьев, а настоящий царевич Димитрий?