33
Мольбы, однако, не шли на мысли Ирины. Прошло пять лет. В мае 1780 года Ракитина снова посетила Петербург. Ее приятельница Варя была замужем в Москве. Дядя Вари, отец Петр, состоял по-прежнему священником Казанской церкви. Ирина его навестила. Он ей очень обрадовался, стал ее расспрашивать. - Неужели все еще ждете, надеетесь, что ваш жених жив? - спросил он. - Столько лет напрасно тревожитесь; был бы жив, неужели не отозвался бы как-нибудь, не говорю вам - знакомым, родным? - Не говорите, батюшка, - возразила Ирина, отирая слезы, - все отдам, всем пожертвую. - Но это, сударыня моя, даже грешно... испытываете провидение, язычески гадаете. - Что же мне делать? - произнесла Ирина. - Вижу тяжелые, точно пророческие сны... Один, особенно, - ах, сон!.. недавно снилось, да подряд несколько ночей... Ирина смолкла. - Что снилось? Говорите, откройтесь. - Снилось, будто он подошел к моему изголовью такой же, как я его видела у нас в деревне, в последний раз, - статный, красивый, добрый, и говорит: "Я жив, Аринушка, я там, где шумит вечное море... смотрю на тебя утро и вечер с берега, жду, авось меня найдешь, освободившись..." Ах, научите, где искать, кого просить? Государыню снова просить не решаюсь... - Думал я о вас, - сказал отец Петр, - здесь некому, кроме одного лица... А это лицо - государь цесаревич Павел Петрович... Он, гроссмейстер, покровитель ордена мальтийских рыцарей; один может. Лучшего пособника, коли он только снизойдет к вам, в вашем деле не найти... Тут все: и ум, направленный к благому и таинственному, и связи с могучими и знатными филантропами. А доброта? А рыцарская честность? Это не Тиверий, как о нем говорят враги, а будущий благодетельный Тит... - Да, я слышала, - ответила Ирина. - Слышали? так поезжайте же к нему на мызу, ищите аудиенции. Священник снабдил Ирину нужными наставлениями и советами, дал ей письмо к своей крестнице, кастелянше дворца цесаревича. Ракитина наняла кибитку и через Царское Село отправилась на собственную мызу великого князя - "Паульслуст", впоследствии Павловск. Кастелянша приняла Ракитину весьма радушно. Она, приютив ее у себя, показала ей диковинки великокняжеского сада и парка, домики Крик и Крах, хижину Пустынника, гроты, пруды и перекидные мосты. Было условлено, что Ирина сперва все изложит ближней фрейлине цесаревны, недавней смолянке, Катерине Ивановне Нелидовой. - Когда же к Катерине Ивановне? - спрашивала Ирина, ожидая обещанного ей свидания. - Занята она, надо подождать, на клавикордах все любимую пьесу цесаревича, какой-то гимн изучает для концерта. Ирина шла однажды с своей хозяйкой по парку. Вдруг из-за деревьев им навстречу показалась белокурая дама, в голубом, без фижменов, шелковом платье. - Кто это? - спросила Ирина. - Цесаревна, - ответила - чуть слышно, низко кланяясь, кастелянша. Ракитина обмерла. Двадцатидвухлетняя, стройная, несколько склонная к полноте красавица, великая княгиня Мария Федоровна прошла мимо Ирины, близорукими, несколько смущенными глазами с удивлением оглядев ее монашеский наряд. За цесаревной, со свертком нот и скрипкой под мышкой, шел худой и высокий рябоватый мужчина, в темном кафтане и треуголе. - А это кто? - спросила Ракитина, когда они прошли. - Паэзиелло, - ответила кастелянша, - учитель музыки ее высочества. Ирина с восхищением разглядела редкую красоту цесаревны, нежный румянец ее лица и какие-то алые и синие цветы в ее роскошных белокурых волосах, вправленные для сохранения свежести в особые, крохотные стеклянные бутылочки с водой. Поодаль за цесаревной следовали две фрейлины. Одна из них, невысокая, худенькая и подвижная брюнетка, поразила Ирину блеском черных, сыпавших искры живых глаз. Она весело болтала с сопутницей. То была Нелидова. Мило прищурясь сделавшей ей книксен толстой кастелянше, она ей сказала с ласковой улыбкой: - Все некогда было, Анна Романовна, - все гимн... завтра утром. "Итак, завтра", - подумала Ирина, восторженным взором провожая чудных, нарядных фей, так нежданно мелькнувших перед нею в парке. В назначенный час Анна Романовна провела Ирину во фрейлинский флигель, бывший рядом с гауптвахтой, и усадила ее в небольшой приемной. - Катерина Ивановна, видно, еще во дворце, у великой княгини, - сказала она, - подождем, голубушка, здесь; скиньте ваш клобучок... жарко. - Ничего, побуду и так... Комната была украшена вазами, блюдами на этажерках и медальонами, вправленными в стены. - Это все работа великой княгини, - произнесла кастелянша. - Взгляните, матушка, что за мастерица, как рисует по фарфору... А вон в черном шкапчике работа из кости; сама режет на камнях, тушует по золоту ландшафты, точит на станке. А как любит Катерину Ивановну, все ей дарит. Это вот ею вышитая подушка. Смотрите, какая роза, а это мирт, что за тонкость узора, красок. Точно нарисовано. Ирина не отзывалась. - Что молчите, милая? О чем думаете? - Роза и мирт, - произнесла, вздохнув, Ирина, - жизнь и смерть. Чем-то кончатся мои поиски и надежды? Из комнат Нелидовой в это время донеслись звуки клавесина. Нежный, звонкий, отлично выработанный голос пел под эти звуки торжественный и грустный гимн из оперы Глюка "Ифигения в Тавриде". - Ну, Арина Львовна, уйдем, - сказала кастелянша, - видно, опоздали; Катерина Ивановна за музыкой, а в это время никто ее не беспокоит. Того и гляди, у нее теперь и великая княгиня. Ирина, дав знак спутнице, чтоб та несколько обождала, с замиранием сердца дослушала знакомый ей, молящий гимн Ифигении. Она сама когда-то в деревне пела его Концову. "О, если бы я так могла их просить! Но когда это будет? У них свои заботы, им некогда!" - подумала она, чувствуя, как ее душили слезы. - Идем, идем, - торопила Анна Романовна. Гостьи тихо вышли в сени, на крыльцо, обогнули фрейлинский флигель и направились в сад. Калитка хлопнула. - Куда же вы это? - раздался над их головами веселый оклик. Они подняли глаза. Из растворенного окна на них глядела радушно улыбающаяся, черноглазая Нелидова. - Зайдите, я совершенно свободна, - сказала она, - пела в ожидании вас, зайдите. Гостьи возвратились. Кастелянша представила Ракитину. Нелидова приветливо усадила ее рядом с собой. - Так молоды и уже в печальном уборе! - произнесла она. - Говорите, не стесняясь, слушаю. Ирина, начав о Концове, перешла к рассказу о плене и заточении Таракановой. С каждым ее словом, с каждою подробностью печального события оживленное и обыкновенно веселое лицо Нелидовой становилось пасмурней и строже. "Боже, какие тайны, какая драма! - мыслила она, содрогаясь. - И все это произошло в наши дни! Точно мрачные, средневековые времена, и никто этого не знает". - Благодарю вас, мамзель Ирен, - сказала Катерина Ивановна, выслушав Ракитину, - очень вам признательна за рассказ. Если позволите, я все сообщу их высочествам... И я убеждена, что государь-цесаревич, этот правдивый, этот рыцарь, ангел доброты и чести... все для вас сделает. Но кого он должен просить? - Как кого? - удивилась Ирина. - Видите ли, как бы вам сказать? - произнесла Нелидова. - Государь-наследник не мешается в дела правления; он может только ходатайствовать, просить... от кого зависит ваше дело? - Князь Потемкин мог бы, - ответила Ирина, вспомнив наставления отца Петра, - этому сановнику легко предписать послам и консулам. Лейтенант Концов, быть может, снова где-нибудь в плену у мавров, негров, на островах атлантических дикарей. - Вы долго здесь пробудете? - спросила Нелидова. - Мать-игуменья обители, где я живу, давно отзывает, ждет. Мои поиски все осуждают, именуют грехом. - Как же и куда вам дать знать? Ирина назвала обитель и задумалась, взглянув на подушку, вышитую великой княгинею. - Я так исстрадалась и столько ждала, - проговорила она, подавляя слезы, - не пишите мне ничего, ни слова! а вот что... вложите в пакет... если удача - розу, неудача - миртовый листок. Нелидова обняла Ирину. - Все сделаю, все, - ласково сказала она. - Попрошу великую княгиню, государя-цесаревича. Вам нечего здесь ждать. Поезжайте, милая, хорошая. Что узнаю, вам сообщу.