Previous Home Next


20. ДВОЙНИК ИРИНЫ



Веки с трудом разжались, будто склеенные, и тотчас же отозвалась в затылке пронзительная острая боль. Высоко-высоко надо мной мерцали огоньки, как светлячки летней ночью. Звезды? Небо? Я нашел ковш Большой Медведицы и понял, что я на улице. Медленно-медленно попробовал повернуть голову, и на каждое движение отвечала та же колющая боль в затылке. Но все же я различил неровную черноту домов на противоположной стороне улицы, мокрую от дождя мостовую - она чуть отсвечивала в темноте, и какие-то тени посреди улицы. Присмотревшись, я узнал в них остатки нашей разбитой машины. Темные бесформенные куски - не то асфальт, вздыбленный и расколотый, не то мешки с тряпьем - валялись поодаль.

Я лежал у ствола едва различимого в темноте дерева, мог даже пощупать его старую морщинистую кору. Подтянувшись, я привалился к нему спиной. Стало легче дышать, и ослабла боль. Если не трясти головой, она уже не чувствовалась - значит, череп был цел. Я тронул волосы на затылке, понюхал пальцы: не кровь - нефть.

Преодолевая слабость, я встал, обнимая дерево, как любимую девушку, и долго так стоял, всматриваясь в безлюдную уличную темь. Потом, медленно переступая плохо держащими ногами, пошатываясь на каждом шагу, пошел к разбитой машине. "Борис Аркадьевич! Мартин!" - тихо позвал я. Никто не отозвался. Наконец я подошел к чему-то бесформенному, распластавшемуся на мостовой. Вгляделся. То была половина тела в немецком солдатском мундире, без ног и без лица: все, что осталось от первого или второго нашего конвоира. Еще два шага - и я нашел еще труп. Обеими руками он прижимал к груди автомат, ноги в коротких сапогах были раскинуты, как у картонного паяца на ниточке, а головы не было. От нашей машины осталась груда вздыбленных ввысь обломков, похожих в темноте на измятый гигантский газетный лист. Я обошел ее кругом и у обочины соседнего тротуара нашел Мартина.

Я сразу узнал его по короткой замшевой курточке и узким брюкам - таких брюк никто из немецких солдат не носил. Я приложил ухо к груди его - она ритмично подымалась: Мартин дышал. "Дон!" - позвал я. Он вздрогнул и прошептал: "Кто?" - "Ты жив, дружище?" - "Юри?" - "Я. Можешь приподняться?" Он кивнул. Я помог ему сесть на обочину и сел рядом. Он тяжело дышал и, видимо, еще не привык к темноте: глаза моргали. Так мы просидели молча минуты две-три, пока он не спросил:

- Где мы? Я что-то ничего не различаю. Может, ослеп?

- Посмотри на небо. Звезды видишь?

- Вижу.

- Кости целы?

- Как будто. А что случилось?

- Должно быть, бросили бомбу в машину. Где Зернов?

- Не знаю.

Я встал и снова обошел остатки разбитой машины, пристально вглядываясь в трупы конвоиров. Зернова не было.

- Плохо, - сказал я, вернувшись. - Никаких следов.

- Ты кого-то разглядывал.

- Трупы охранников. У одного голову оторвало, у другого - ноги.

- Мы в кузове были и живы. Значит, и он жив. Ушел, должно быть.

- Без нас? Чушь.

- Может быть, вернулся?

- Куда?

- В настоящую жизнь. С этой ведьмовской свадьбы. Вдруг ему повезло? А вдруг и нам повезет?

Я тихо свистнул.

- Выберемся, - сказал Мартин, - поверь моему слову: выберемся.

- Тише! Слышишь?

Массивная дверь за нами протяжно скрипнула и открылась. Вырвавшийся сноп света тотчас же срезала тяжелая дверная портьера. Стало опять темно, но в погасшей вспышке мне показалась фигура женщины в вечернем платье. Сейчас виднелась лишь ее неясная тень. Из-за портьеры за дверью откуда-то издалека глухо доносилась музыка: играли популярный немецкий вальс.

Женщина, все еще неразличимая в темноте, сошла по ступенькам подъезда. Теперь ее отделяла от нас только ширина узкого тротуара. Мы продолжали сидеть.

- Что с вами? - спросила она. - Что-нибудь случилось?

- Ничего особенного, - ответил я, - только разорвало нашу машину.

- Вашу? - удивилась она.

- Ту, в которой мы ехали или нас везли, если быть точным.

- Кто ехал с вами?

- Кто мог ехать, по-вашему? - Меня уже раздражал этот допрос. - Конвоиры, разумеется.

- Только?

- Хотите собрать их по частям?

- Не сердитесь. Должен был ехать начальник гестапо.

- Кто? Ланге? - удивился я. - Он остался в гостинице.

- Так и должно было случиться, - сказала она задумчиво. - Так и тогда было. Только они подорвали пустую машину. А вы откуда? Неужели и вас придумал Этьен?

- Нас никто не придумал, мадам, - оборвал я ее. - Мы здесь случайно и не по своей воле. Вы меня извините, я плохо говорю по-французски. Трудно объясниться. Может быть, вы знаете английский?

- Английский? - удивилась она. - Но каким образом...

- Этого я не смогу объяснить вам даже по-английски. К тому же я не англичанин.

- Алло, мэм, - перебил Мартин, - зато я из Штатов. Знаете песенку: "Янки Дудль был в аду... Говорит: "Прохлада!" Уверяю вас, мэм, в этом аду жарче.

Она рассмеялась:

- Что же мне делать с вами?

- Я бы промочил горло, - сказал Мартин.

- Идите за мной. В раздевалке никого нет, а швейцара я отпустила. Вам везет, мсье.

Мы прошли за ней в слабо освещенную раздевалку. Мне бросились в глаза немецкие военные плащи на вешалке и офицерские фуражки с высокими тульями. Сбоку находилась крохотная комната-чуланчик без окон, оклеенная страницами из киножурналов. Вмещала она только два стула и стол с толстой регистрационной книгой.

- У вас отель или ресторан? - спросил Мартин у женщины.

- Офицерское казино.

Я впервые взглянул ей в лицо и обмер. Даже не обмер, а онемел, остолбенел, превратился в подобие жены Лота. Она тотчас же насторожилась.

- Вы чему удивляетесь? Разве вы меня знаете?

Тут и Мартин сказал нечто. По-русски это прозвучало бы так: "Ну и ну... совсем интересно".

А я все молчал.

- Что все это значит, мсье? - удивленно спросила женщина.

- Ирина, - сказал я по-русски, - ничего не понимаю.

Почему Ирина здесь, в чужих снах, в платье сороковых годов?

- Боже мой, русский! - воскликнула она тоже по-русски.

- Как ты здесь очутилась?

- Ирэн - это моя подпольная кличка. Откуда вы ее знаете?

- Я не знаю никакой подпольной клички. Я не знаю, что у тебя она есть. Я знаю только то, что час назад мы с тобой ужинали в отеле "Омон" в Париже.

- Тут какое-то недоразумение, - сказала она отчужденно и холодно.

Я вскипел:

- Меня не узнала? Протри глаза.

- А кто вы такой?

Я не замечал ни этого "вы", ни платья сороковых годов, ни обстановки, воскрешенной чужими воспоминаниями.

- Кто-то из нас сошел с ума. Мы же с тобой приехали из Москвы. Неужели ты и это забыла? - Я уже начал заикаться.

- Когда приехали?

- Вчера.

- В каком году?

Тут я просто замер с открытым ртом. Что я мог ей ответить, если она смогла это спросить?

- Не удивляйся, Юри, - шепнул сзади Мартин: он ничего не понял, но догадался о причине моей взволнованности. - Это не она. Это оборотень.

Она все еще смотрела отчужденно то на меня, то на Мартина.

- Память будущего, - загадочно произнесла она. - Наверно, он думал об этом когда-нибудь. Может быть, даже встретил вас и ее. Похожа на меня? И зовут Ирина? Странно.

- Почему? - не выдержал я.

- У меня была дочь Ирина. В сороковом ей было около года. Ее увез в Москву Осовец. Еще до падения Парижа.

- Какой Осовец? Академик?

- Нет, просто ученый. Работал с Полем Ланжевеном.

Какая-то искорка вдруг прорезала тьму. Так иногда, ломая голову над, казалось, неразрешимой проблемой, вдруг видишь еще смутный, неопределенный, но уже гипнотизирующий тебя проблеск решения.

- А вы и ваш муж?

- Муж уехал с посольством в Виши. Поехал позже, уже один. Остановился у какой-то придорожной фермы - вода в радиаторе выкипела или просто пить захотелось, не знаю. А дороги уже бомбили. Ну и все. Прямое попадание... - Она грустно улыбнулась, но все-таки улыбнулась; видимо, уже привыкла. - Я потому так держусь, что меня именно такой воображает Этьен. На самом деле мне все это горше досталось.

Все совпадало. Осовец тогда еще не был академиком, но уже работал с Ланжевеном - об этом я знал. Очевидно, он и воспитал Ирину. От него она узнала и о матери. И о сходстве, наверно. Только при чем здесь портье из отеля?

Я не удержался и спросил об этом. Она невесело засмеялась:

- А я ведь его воображение. Он, наверное, думает сейчас обо мне. Был влюблен в меня без памяти. И все же предал.

Я вспомнил слова Ланге: "Он предал даже самую дорогую для него женщину, в которую был безнадежно влюблен". Он так хотел предать! Значит, это было до нашей встречи с гестаповцами. Значит, у времени в этой жизни совсем другая система отсчета. Оно перемешано, как карты в колоде.

- Может, вы проголодались? - вдруг спросила она совсем по-человечески.

- Я бы выпил чего-нибудь, - сказал Мартин, догадавшись, о чем идет речь.

Она кивнула, чуть зажмурив глаза, совсем как Ирина, и улыбнулась. Даже улыбки у них были похожи.

- Подождите меня, никто сюда не придет. Ну а если... Оружия у вас нет, конечно. - Она сдвинула какую-то планку под брюхом стола и достала ручную гранату и небольшой плоский браунинг. - Не игрушка, не смейтесь. Отличный и точный бой. Особенно на близком расстоянии.

И ушла. Я взял браунинг, Мартин - гранату.

- Это мать Ирины, - сказал я.

- Час от часу не легче. Откуда она взялась?

- Говорит, Этьен ее выдумал. Была с ним в Сопротивлении во время войны.

- Еще один оборотень, - сказал Мартин и сплюнул. - Всех бы их этой гранатой. - Он хлопнул себя по карману.

- Не горячись. Их же людьми сделали. Люди, а не куклы. Сэнд-Сити не повторяется.

- "Люди"! - зло передразнил Мартин. - Они знают, что повторяют чью-то жизнь, даже будущее знают... тех, чью жизнь повторяют. Ты "Дракулу" видел? Фильм такой есть о вампирах. Днем мертвые, ночью живые. От зари до зари. Вот тебе и люди. Боюсь, что после такой ночки смирительную рубашку наденут. Если, конечно, здесь не пристукнут. Интересно, что тогда скажут газетчики? Убиты гостями из прошлого господина Ланге. Призраки с автоматами. Или как?..

- Не гуди, - оборвал я его, - а то услышат. Пока все еще не так плохо. У нас уже оружие есть. Поживем - увидим, как говорят по-русски.

Вошла Ирина. Я не узнал ее имени и мысленно по-прежнему называл Ириной.

- Нести сюда выпивку неудобно, - сказала она, - обратят внимание. Пойдемте в бар. Там все пьяны, и еще два гостя - не событие. Бармен предупрежден. Только пусть американец молчит, а на все вопросы отвечает по-французски: "Болит горло - говорить не могу". Вас как зовут? Мартин. Повторите, Мартин: "Болит горло - говорить не могу".

Мартин повторил несколько раз. Она поправила:

- Вот так. Теперь сойдет. Полчаса верных вам ничто не грозит. Через полчаса появится Ланге с минером и автоматчиками. Из бара ведет внутренняя лестница в верхнюю комнату, где играет в бридж генерал Бер. Под столом у него мина с часовым механизмом: через сорок пять минут здание взлетит на воздух.

- Мать честная! - воскликнул я по-русски. - Тогда надо тикать.

- Не взлетит, - грустно улыбнулась она. - Этьен обо всем доложил Ланге. Меня схватят наверху у Бера, минер обезвредит мину, а Ланге получит штурмбанфюрера. Вы подождете минуты две после его прихода и спокойно уйдете.

Я открыл рот и опять закрыл. Такой разговор мог происходить только в психиатрической клинике. Но она еще продолжила:

- Не удивляйтесь. Этьен не был при этом, но Ланге все помнит. Он облазил все углы и допросил всех Гостей. У него отличная память. Все было именно так, как вы увидите.

Мы пошли за ней молча, стараясь не смотреть друг на друга и ничего не осмысливать. Смысла во всем этом не было.




Previous Home Next